— Олежек, золотце, — сказала она, непривычно заробев, — а почему бы и мне не принять посильное участие в вашем эксперименте? Может, у вас и для меня найдется какая-нибудь роль, маленькая такая, знаете, чисто наблюдательная...
— Конечно, о чем речь, Аглая Григорьевна! А что бы вы сами хотели?
— Ну, я даже и не знаю, как сказать, ну, я бы хотела, чтобы меня любили все мужчины, это не очень глупо?..
— В общем, не очень, Аглая Григорьевна, но неужели вам не надоели эти ваши однообразные романы с отдыхающими, а они ведь были, во множестве были?..
Никогда никому другому Аглая Григорьевна не простила бы таких слов, а тут даже и ничуть не возмутилась, не оскорбилась нисколько. А приняла как должное, как вполне естественное, словно был этот невесть откуда взявшийся самозванец, поэт непризнанный, по меньшей мере проповедником, ее личным духовником, которые, как известно, давно устарели и не пользуются никакой популярностью; а то и самим господом Богом, перед ликом которого ничего не скроешь, а только и остается, что смирно признавать грехи и каяться.
— В общем, я думаю, — добавил Олег твердо, — что вам в глубине души всегда хотелось быть добропорядочной супругой, любящей матерью, хранительницей очага. Подумайте, ведь хотелось? А у меня как раз и осталась одна такая роль, у вас бы здорово получилось. И как раз она, как вы изволили выразиться, несколько наблюдательная, несуетливая. Так как, берете?
И железная Аглая Григорьевна только искренне закивала. Добавлю сразу, что постепенно нашлись роли и для остальных работников Дома отдыха, включая и неугомонного радиста...
А наутро, когда обитатели заведения проснулись, на улице, вопреки всем календарям, стояло настоящее лето. И благоухала свежей росой трава под окнами, и пели птицы, и новой краской сияли старые, еще вчера унылые корпуса. Только пруд не успел полностью оттаять за ночь, но обширная полынья плескалась возле пирса, и вода в ней была уже вполне теплой, пригодной для купания при любом состоянии здоровья.
Люди проснулись с каким-то давно позабытым весельем в сердце и высыпали на улицу с пляжными полотенцами через плечо. Сперва опасливо, а потом и совсем бесшабашно стали бросаться в воду, в которой, как выяснилось, невозможно утонуть и которая по вкусу точь-в-точь напоминала воду Черного моря, самого, как известно, синего в мире.
Оказалось, что это и было началом всеобщего спектакля. И только те, кому Олег еще не успел написать роли, ходили, как потерянные. И он спешно снабдил их нужными словами, и они мгновенно переменились.
Люди выходили из воды молодыми и даже уже загоревшими. Они знакомились по новой и сразу поголовно влюблялись друг в дружку, напрочь забывая о том, кем были они еще вчера.
Аглая Григорьевна привела на утреннее купание сразу пятерых, взявшихся неведомо откуда ребятишек, неужели бутафорских? — но они выглядели абсолютно живыми и настоящими, и сама она была удивительной. Все мужчины не могли оторвать от нее глаз и смотрели на нее, как на недоступное для личной собственности произведение искусства.
Все чувствовали себя тем, кем хотели чувствовать себя всю жизнь, а если не хотели, так теперь увидели, как прекрасно то, о чем они даже и не мечтали никогда. Ну, а раз чувствовали, значит и были. Они помнили, что проводят в Доме отдыха заслуженный отпуск, в котором все равны. И министр, и клоун, и кинозвезда, и командир ракетоплана.
Как быстро пролетели дни заезда! Но никто не думал о будущем, потому что настоящее было беспредельно прекрасным.
О будущем думал Чебаков. И он видел, что люди слишком отвлеклись от реальности, что его пьеса получилась гениальной, но как ее безболезненно завершить, он не знал. То ли опыта не хватало, то ли чего другого. А в общем, ему больше нечего было делать в Верхне-Фугуевском и надо было снимать декорации, смывать грим.
«Завтра снова замерзнет пруд, выпадет снег, кончится навсегда молодость — как переживут это бедные мои старички? — думал Чебаков. — Что станется с Аглаей?»
Но он уже не мог больше ничем помочь этим людям, его энергия была на исходе. Сон в тот вечер долго не приходил, а потом навалился сразу. Глухо шумели всю ночь сосны.
А утром Чебаков первым делом выглянул в окно и увидел необъятную голубую даль. Он протер глаза, быстренько натянул брюки и в тапочках на босую ногу выбежал на крыльцо. Снега не было и в помине. А со всех сторон, на сколько хватало глаз, плескался океан. И только Дом отдыха, с прилегающим лесным массивом, маячил единственной сушей среди кошмарных пучин...
С тех пор прошло много лет. Верхне-Фугуевский Дом отдыха сочли без вести пропавшим, сильно поудивлялись на этот счет, погоревали, кому полагалось, повздыхали, кто притворно, а кто и натурально, придумали сносное объяснение феномену, да и все. Что еще сделаешь?