Чем дольше и ближе кто-нибудь знаком с теоретическим пессимизмом, тем более привыкает он к этой истине и тем легче отделывается от личной склонности к мировой скорби, которая своим сентиментальным расслаблением более всего мешает твердой, бодрой и постоянной деятельности на службе нравственным задачам и обязанностям. Как несомненно, что минутное, индивидуально-направленное и потому случайное и ограниченное сострадание неспособно возрастить на своей почве нравственность, так же несомненно и то, что сострадание, перешедшее от своей случайности и ограниченности к пребывающей универсальности, очищенное и превращенное из мировой скорби в тенденцию к социальной реформе и в универсальное стремление к спасению, вводит нас в самую сущность нравственности; к этому очищению призван теоретический пессимизм, а в соединении с эволюционным оптимизмом, он и практически для этого вполне способен.5
Так как самое воспитание есть нравственная деятельность, и педагогика — член этики, то нравственное последствие пессимизма должно иметь силу и в воспитании. В самом деле, если точнее рассмотреть ходячие педагогические учения и принципы, то не трудно увидеть, что они, сами того не замечая и не высказывая, основываются на пессимистических предположениях, коих прямое признание и обна́ружение есть единственное, что́ может сообщить этим педагогическим учениям силу мотивации, которой иначе им недостает. Частью они даже исполнены внутренних противоречий, если отрешить их от этого скрытого пессимизма, и во всяком случае они несогласимы и несовместимы с оптимистическими предположениями, которым педагогика с прошлого столетия поклонялась к собственному вреду, как какому-то непреложному Евангелию.
Новейшая этическая педагогика учит, что юношество следует приучать к возможно простому и беспритязательному образу жизни и ради этого, для достижения желательного довольства малым, должно воспрещать воспитанникам и такие удовольствия, которые они могли бы доставлять себе по своему имущественному положению. Она учит, что жажда удовольствий и наслаждений соответствует недостойному миросозерцанию и необходимо приводит рано или поздно к разочарованности и отвращению от жизни, и что только работа на служение обязанности и идеальным жизненным целям может дать жизни прочное, достойное и сносное содержание. Она оспаривает практический материализм, то-есть исключительную и безоглядочную погоню за материальными благами, которая ведет лишь к чувственному, в конце надоедающему благосостоянию, делает в борьбе человека грубым и невнимательным к чужим правам и чужому благу, затемняет и подавляет высокую цену идеальных стремлений. Но она борется также против погони за счастием и в более тонких и высоких формах эвдемонизма, как против эгоизма, унижающего идеальные цели и смешивающего цели со средствами. Она восстает против эгоистического карьеризма, для которого споспешествование идеальным целям низводится в средство для удовлетворения личного честолюбия и требует вместо этого самоотверженной верности долгу в работе для Бога, в смиренном терпении относительно часа собственного счастия, которое если придет, то упадет в лоно, как незваный-нежданный дар богов. Она признает не настоящею всякую нравственность, которая хотя и вызывает видимость морально-обязательных деяний, но определяется только надеждой на награду и страхом вреда; она заподазривает здесь неподлинную псевдо-мораль даже тогда, когда чаемая награда имеет самый тонкий духовный и внутренний характер, именно когда она совпадает со внутренним удовлетворением вследствие сделанного добра. Нравственная педагогика борется с эгоизмом, как во всякой другой форме, так и в этой, и противопоставляет ему требование делать добро не потому, что оно доставляет удовольствие делающему, а ради самого добра.
Она отвергает эгоизм как корень всякого зла, который только не на всякой почве произращает злые плоды и порождения, и учит, что всякое стремление может быть нравственно добрым, только как стремление к неэгоистическим целям, что действие может быть добродетельным только тогда, когда оно совершается ради самого себя, т.-е. ради дела, и что только одно велико и благородно: не искать своего. Она учит, одним словом, что никто не имеет права требовать счастья для себя, и что человек существует не для того, чтобы быть счастливым, а для того, чтоб исполнять свой долг в служении целому.