Стремления к борьбе против этого ненужного и устранимого страдания соединяются с стремлениями непосредственно способствовать культурному развитию и косвенно помогают этим последним; оба рода деятельности, взаимно поддерживающие друг друга, одинаково плодотворны и одинаково способны подстрекать активную силу людей и сохранять в них бодрость и радостную надежду. Но так как люди еще слишком погружены в эвдемонизм и слишком слабы, чтобы выносить мысль о возрастании неизбежного страдания чрез культурный процесс, то иллюзия всякий раз устраивает так, что, несмотря на пессимистическое разумение в общем, в частности вера в улучшение благосостояния чрез достигнутые в данном случае культурные успехи заменяется разочарованием не прежде, чем эти новые успехи вполне упрочены. Чем лучше, впрочем, будет педагогика исполнять свою задачу и делать людей нравственно добрыми без соображений об их собственной выгоде, тем более будут исчезать те слабые люди, которые еще нуждаются в иллюзии эвдемонистической прибыли, чтоб охотно содействовать новому культурному прогрессу.
Итак, если нужно допустить, что отсутствие эволюционного оптимизма2 парализует бодрость и деятельную силу человека, и что вместе с тем эвдемонологический пессимизм нисколько не исключает эволюционного оптимизма, а требует его как своего дополнения, то отсюда следует, что правильно понятый пессимизм должен изгонять из воспитания все то, что проистекает только из ложного пессимизма, — 3 всякое робкое, боязливое, подавленное, мрачное настроение, наклонность обращаться на самого себя и рыться в собственной душе, все то, что́ выражается опущенною головой, тихою речью и разным ханжеством. Чем труднее задачи, которые жизнь ставит человеку, тем необходимее воспитывать в нем с величайшею заботливостью смелую отвагу и тягучую выносливость, телесную и духовную энергию, бодрость и упругость. И юношеству нужно доверие к воспитателям и начальникам, а также уверенность в собственной силе, чтобы развить ее до полного и беспрепятственного действия. Страх пред воспитателями, вместо соревнующего и доверчивого почтения, должен необходимо, как и все подавляющие аффекты, действовать парализующим образом на способность и охоту к деятельности. Постоянное указание на греховность и испорченность воспитанников, понуждение ко всегдашнему разыскиванию собственных недостатков и проступков, и требование раскаяния, сокрушения и моральной возни с самим собою — все это несомненно убивает уверенность в себе, без которой немыслим никакой деятельный дух, и совершенно противоречит самой сущности юношества. Всякое воспитание и всякое обучение, которое подавляет или хоть только повреждает свойственную юношеству бодрость и жизнерадостность, приносит более вреда, чем пользы; все что возвышает упругость тела и духа полезно косвенным образом через подъем производительной способности. Много движения на воздухе, близость к природе и вольная, веселая общительность суть лучшие средства для поддержания и увеличения естественной юношеской бодрости, тогда как комнатное затворничество и уединение подкапывают телесное и душевное здоровье и ведут ко всякого рода уклонениям. Не должно отнимать у детей, у юношества и у народа естественного права на веселую игру. Игра, в особенности общительная игра на воздухе, избавляет даже отдых от расслабления, от лени, праздности и праздномыслия; она укрепляет и ободряет на новую работу, отгоняет заботы и смутные мысли, веселит душу и научает человека, что он должен и может быть и в своей работе бодрым и радостным. Разумеется при этом воспитатель должен с ранних пор приучать своих воспитанников к мысли, что жизнь не игра, а серьезная работа, что работа тем более перевешивает игру, чем зрелее и производительнее становится человек и что от работы при всей радости сердца требуется тем больше серьезности и сосредоточенного напряжения, чем непринужденнее была веселость во время игры.