Как не следует смешивать эвдемонологического пессимизма с другими не чисто-эвдемонологическими родами пессимизма, так равным образом должно различать его от таких точек зрения, которые хотя и входят в область эвдемонологической оценки, но еще не могут быть названы пессимизмом. Эвдемонологический пессимизм есть философская теория, индуктивно развитая из возможно многостороннего наблюдения над миром и жизнью; это, следовательно, есть абстрактно-всеобщая истина в форме теоретического знания, имеющая так же мало общего с настроением, ощущением и чувством, как и с случайностями индивидуальных судеб и несчастных происшествий. Скорбь вызванная данным положением (Situations-schmerz), индивидуальная жизненная скорбь и мировая скорбь могут конечно при известных обстоятельствах послужить переходными моментами к познанию пессимистической истины, но в этом нет для них необходимости — они могут пребывать в своей случайности на почве чувства. Со своей стороны пессимизм может быть приобретен совершенно помимо этих предварительных переходных ступеней, путем незаинтересованного (лично и по чувству) наблюдения, через холодное мышление, — он может быть приобретен и таким мыслителем, который обыкновенно находится в самых благоприятных жизненных обстоятельствах. Личное несчастие, или необычайная чувствительность к чужому страданию могут разве только дать мышлению толчок для занятия аксиологическою проблемой4, на которую иначе оно может-быть не наткнулось бы; эти субъективные условия могут и подкупать суждение при такой рефлексии, но они никогда сами не могут заменить всеобщего суждения.
Но именно „скорбь положения“, индивидуальная жизненная скорбь и мировая скорбь производят ряд нежелательных действий, которые несправедливо приписываются пессимизму, так как его не различают от этих трех видов скорби. Люди в большинстве случаев жалуются только на свое настоящее состояние и надеются на устранение всех причин страдания и на превращение своего несчастия в постоянное благополучие, лишь бы только им удалось улучшить свое житейское положение. Эта важность, придаваемая минутному положению и внешним обстоятельствам и отношениям, побуждает и про себя, и вслух возиться со случайными и изменчивыми источниками страдания в такой мере, какая вовсе не соответствует их истинному эвдемонологическому значению. Это надоедливые люди, которые всякому жалуются, рассказывая где у них жмет сапог, и вечно рассуждают о том, в какой мере над ними тяготеет незаслуженное несчастие.
Но еще несноснее становятся они, когда отказываются от надежды на улучшение своего жизненного положения и считают себя лично за особенную и постоянную жертву несчастья, т.-е. когда „скорбь положения“ вырастает до индивидуальной жизненной скорби. Нет формы эгоизма более отвратительной, как наглость и назойливость этих плакальщиков обоего пола, которые сокрушаются, как об особенном несчастий, обо всяком обстоятельстве собственной жизни, какое у других людей они не нашли бы сто́ящим упоминания. Они формально обижаются, когда встречают кого-нибудь другого, кто, по его словам, претерпел еще бо́льшие злополучия, чем они, прошел через еще худшие болезни или испытал еще бо́льшие несправедливости. Занятые только своим собственным несчастием, они совсем не замечают, что и у всякого другого есть место, где ему жмет сапог, а с другой стороны они завидуют с гадким зложелательством всякому, кому приходится лучше или хоть не так плохо, как им самим. Притом они постоянно высматривают новые поводы для жалоб и скорби и вместе с тем находятся в постоянном опасении приближающегося еще неопределимого несчастия, которое должно на них обрушиться. Нет ничего удивительного, что эта индивидуальная жизненная скорбь склонна к патологическому вырождению и развивает уже существующее расположение к ипохондрии и истерии, так же как и сама эта скорбь поддерживается, укрепляется и возвышается теми болезненными расположениями.