Плавная мраморная лестница с одной-двумя колоннами и зал с огромным камином и измятой люстрой, свисающей беспомощно с потолка. Здесь, в доме, принадлежавшем помещикам Сюзяевым, помещается и штаб шишловского комитета. Гремит духовой оркестр, которым дирижирует М ы с л и в е ц. Ж и т е л и п о с е л к а — возле дома и непосредственно в зале, там, где распоряжается Ш и ш л о в. Громкий говор, общее движение. Слева, мимо колонн, на тачках, по доскам, положенным на землю для тачечного колеса, везут глыбы гранита. Везут мужчины и женщины. Даже дети и те впрягаются в тяжелые тачки вместе с родителями. Вверху, под капителями колоннады — красный кумач, а на нем белыми буквами: «Даешь рай на земле немедленно!» Среди людей, толпящихся в зале, мы видим, кроме Шишлова, еще и А л ю, О к а т ь е в а, Ф р я з и н а, А г а ф ь ю Ю р ь е в н у, Н а д е ж д у К л е м е н т ь е в н у, М ч и с л а в с к о г о, С а д о ф ь е в у, С е р г е я В а р ф о л о м е е в и ч а. Жители и дачники поселка Птюнька работают в этот субботний день, отдают свой энтузиазм делу, которое задумал Шишлов. Тут же и ближайшие помощники Шишлова — М л а д е н ц е в и Б у л ь-Б у л ь. Все — и простые люди, и дачники — оделись как можно проще, потому что работа у всех грязная. Везший тачку с глыбами гранита м у ж и к случайно опрокинул ее набок, тачка сошла с доски. Мужик чертыхается, оставляет тачку и бежит в дом. Подбегает к Шишлову.
П е р в ы й м у ж и к. Да на черта мне твой рай! Вон, тачка уже не идет… Пятую везу. Как собака выдохся. (Тяжело дышит.)
В е р х о р у б. Кишка, знать, тонка! Поменьше нагружай. Это ж одно удовольствие — сообща работать!
В т о р о й м у ж и к. Зачем такую громаду Можаренкову? Помер — и земля ему пухом!
В е р х о р у б. Так то ж монумент, братцы! Памятник герою!
Ф р я з и н. Очень, очень велик монумент. Вообще-то, хоть товарищ Можаренков и был революционер, и я его уважал…
А г а ф ь я Ю р ь е в н а (поддерживает мужа). Куда ему! Под самые облака. Это ж тридцать метров! И какой дурак удумал?
Ш и ш л о в (как и все, запален работой). Осторожней, мадам Фрязина. Тут думал не дурак, а скульптор. (Показывает чертежи и эскизы, потрясает ими в воздухе.) Тридцать метров, ну и что! Такому герою гражданской войны, как Можаренков, можно было бы и пятьдесят! Свою грудь, можно сказать, подставил, чтобы спасти хорошего человека, Алевтину Батюнину.
Кто-то в толпе мужиков и баб захохотал.
Н а с т я. Это она-то хорошая! Обобрала весь поселок, а он ее грудью закрыл!
Ш и ш л о в. Тише!
П е р в а я б а б а. Теперь она к тебе, Шишлов, жмется! Известно, выгоду ищет!
Ш и ш л о в. Вся ее выгода — работать день и ночь!
Н а с т я. Как она днем работает — это мы видим, а вот ночью.
Толпа хохочет.
Ш и ш л о в. Стыдно, товарищи! Больно слушать вас… Да как вы смеете оскорблять человека по одним только дурным догадкам?! Вот люди, а! Может, устали? (Громко.) Перекур!
В е р х о р у б. Отдохнуть — оно не мешает… Все ж каменоломня-то, карьер, как-никак, отсюда две версты.
П е р в ы й м у ж и к (с благодушным смехом). Мы уж такие стали прозрачные, что только в рай и годимся!
Ш и ш л о в. Братцы, да я же — за вас… Я всех вас люблю!
Н а с т я. Полюбил волк кобылу, оставил хвост да гриву!
В е р х о р у б. Ой, Настя, у тебя-то, кроме хвоста, много чего осталось!..
Н а с т я. Не трожь! Не твое, папкино-мамкино!
