Скудно обставленная комната. В углу портновский манекен. Посреди лицом к лицу стоят двое: это М а х м у т и М а д и н а. Между ними чемодан и маленькая сумка. На всем протяжении пьесы действие происходит на первом этаже. И всегда по соседству свадьба. Сейчас тоже. Застолье, должно быть, идет давно, уже порядком разгулялись.
Грубый г о л о с поет:
Дочку хана, ай да брат,В жены взял Хабибмурат.Бей в баклуши, пей виноДа поплевывай в окно!Денежки заплачены!..В т о р о й г о л о с. Уймись! Голова уже от твоей нескладухи гудит. Ну чего ты орешь?
Г о л о с. Имею право. Чей подарок самый богатый? Мой! Как ты смеешь меня унимать?
В т о р о й г о л о с. Хам ты. Наглец. Невежа.
Г о л о с. Невеже в карманы золото льется, у вежли… вого в горсти медный грош трясется. (Хихикает. Опять поет.)
Дочку хана, ай да брат…Со звоном бьют посуду.
Г о л о с а.
— Горько!
— Горько!
— Поцелуйтесь же!
— Пусть целуются!
Ветер со стуком захлопывает окно. Голоса затихают.
М а х м у т. Там еще мечты… одна за другой. Много!
М а д и н а. А ты о малом хоть достатке думал, на вершину почета подняться мечтал? Ну хотя бы один раз мечтал?
М а х м у т. Разве о том, что уже есть, мечтают? Вон какой у нас большо-ой чемодан добра. Не все вошло, смотри, сколько осталось. (Обводит взглядом опустевшую комнату.) А на вершину почета я уже давно поднялся.
М а д и н а. Ты? Почета?! Это на какую же вершину поднялся человек, а я не вижу?
М а х м у т (тычет себе в грудь). Человек? Я — то есть. Я, Мадина, в свои двадцать четыре года уже мастер… Люди, чтобы у меня пошить, в очередь встают.
М а д и н а (вздыхает). Значит, еще одной очередью в городе стало больше…
М а х м у т (не чувствуя издевки). Мне даже перед старыми мастерами неудобно.
М а д и н а. Ах ты бедный, грошик мой медный! Никто еще, на иголку опираясь, на вершину славы не поднялся! (Внезапно вспыхнув.) Чтобы туда залезть — зубы нужны! Когти!
М а х м у т (все свое). Может, когда-нибудь и меня, как старика Гофмана, «Золотой иглой» назовут.
М а д и н а. Ну и назвали… а потом?
М а х м у т. Потом-то? Потом хорошо будет.
М а д и н а. Ну, прощай, Пеший Махмут! И никогда ты аргамака не оседлаешь. Так и останешься — Пешим Махмутом. (С сочувствием.) Вся мерка твоя: вершок вдоль, два поперек… Иди, обниму тебя. (Перегнувшись через чемодан, обнимает Махмута за шею.)
М а х м у т. Не уходи, Мадина. Может, еще возьмешь и изменишься.
М а д и н а. Ты не изменишься. Вот чего боюсь.
М а х м у т. Боишься? Меня?
М а д и н а. Я и сама не понимаю, только чувствую: безмолвный укор висит над головой — совестливость твоя. Душу бередит.
М а х м у т. Может, моя любовь так…
М а д и н а. Нет, Махмут, любви не боятся… Ну, присядем по обычаю.
М а д и н а садится на чемодан, М а х м у т — прямо на пол, плачет.
М а х м у т. Из дома выйдешь — но из души не уйдешь, Мадина. (Кладет руку на сердце.) Вот здесь горишь, вот здесь болишь… Если в мире приюта не найдешь, измаешься, озябнешь, приходи обратно. Я огня не погашу: всегда очаг гореть будет. Всегда дома буду, всегда буду ждать. На рассвете вернешься — еще лучше. Вместе день начнем…
М а д и н а. Махмут! Пожалей меня! (Резко встает.)
М а х м у т. Я жалею… И солнце уже заходит. (Медленно встает.)
М а д и н а (обводит взглядом комнату, качает головой, достает платок). Знать бы, куда сейчас пойду… и куда приду. Прощай все… с чем прожила я три года!
М а д и н а берет сумку, М а х м у т поднимает чемодан.
М а х м у т (останавливается на пороге). Останься, Мадина, ведь я люблю тебя…
М а д и н а. Может, и любишь… А какая польза от твоей любви?
М а х м у т. Польза? От любви? Я как-то не думал. Может, и нет пользы от любви-то…
Выходят. Когда открывают дверь, снова распахивается окно, врывается шум свадьбы. Снова та же песня.
