Наступила тишина. За окнами свист ветра, отблески молний, вой Графа… Все молча стали выходить из комнаты. И вдруг замерли. Вначале робко, как бы стесняясь, а потом смелее, шире — и, наконец, вырвался на простор крутой, размашистый храп.
СЦЕНА ШЕСТАЯРассвет. К и ж а п к и н курит на крыльце. Тишина. Блеклое осеннее небо, вконец измученное ночным ливнем, слегка подрумянено лучами восходящего солнца. Где-то в чаще, провожая ночь, в последний раз ухнула сова. И снова тишина. Тишина, которая живет только в березовых лесах России.
С у п р у н, в накинутой на плечи телогрейке, вышел на крыльцо. Закурил. Опустился на ступеньки рядом с Кижапкиным. Молчат. Откуда-то из-за горизонта доносится слабый гул высоко летящего самолета.
С у п р у н. Егор, ты когда-нибудь летал на самолетах? И мне не приходилось. Слушай, как думаешь, сколько он стоит? Тысчонок сто, наверное, да? Ясное дело, сто, не меньше.
К и ж а п к и н. Обуты, одеты, работают… На кой им деньги, а? Чего им не хватает? Я пришел с фронта, думал, всё, не жизнь — рай будет. Живите, радуйтесь…
С у п р у н. Чудак человек! Знаешь, Жорка рассказывал: в Греции каждый уважающий себя мужчина имеет три дома, понял? А мы, по-твоему, что, у бога теленка съели? Черт его знает, Егор!.. Я не знаю. Жорка говорит, у нас ежегодно по пятьсот миллионов лотерейных билетов раскупают. Каждый счастья хочет выиграть. Ей-богу, Егор, не знаю!..
К и ж а п к и н. Ну а вот, к примеру… тебе они на кой?
С у п р у н (тихо). Если ты, Егор, пакость задумал провернуть за моей спиной…
К и ж а п к и н (отвернулся). Трепло худое.
С у п р у н (после паузы, тихо). Я вторую ночь не сплю, Егор, думаю. Сроду так мозгами не ворочал. Ох и хватанул же я горя за свою жизнь! Хватанул, больше некуда. И голод, и холод после войны прошел. Таким вот шпингалетом от тифа концы отдавал. Край уж видать жизни-то, а счастья и не нюхал. Люди кто похитрее — как у господа бога за пазухой, а я ванькой был — ванькой колхозным остался. Мужик ты головастый, нет-нет да прислушиваются к тебе люди, вот и растолкуй, за что мне такие ландыши? Молчишь…
На крыльцо с ведрами в руках вышла Ш у р к а.
(Посторонился, проводил ее взглядом к колодцу.) Ох, что-то на душе неладно, Егор! С чего бы это? Печенкой чувствую: плакали мои денежки. У меня ведь мечта есть, Егор. Не то чтобы мечта, а так… мыслишка небольшая. Отсчитаете мою долю за услугу — во-первых, пить брошу. Пора узелком это дело. Вчера у Яшки стаканецкого пропустил — смотрю, сидит… с этими… Чё смеешься? Точно тебе говорю — пора. Во-вторых, куплю десятка два билетов на самолет, посажу свою Анюту, и пускай она, дура деревенская, по небу катает и во все глаза бога своего ищет. Сил нет никаких с ней жить. И ты понимаешь, стерва какая, бросить не могу, к сердцу приросла. Опиум. Одним словом, деньги во как нужны!
С полными ведрами в руках возвращается Ш у р к а.
Как настроение, Шуранчик? Ты, главное, не зазнавайся, остальное уладим. Между прочим, Анюта моя частенько тебя вспоминает… Зашла бы на минуту, что ли… Помнишь, Егор, как они, бывало, в клубе в два голоса?.. Мать честная! Аж сердце слезой исходит! Постой, Шуранчик… Совет хочешь? Пускай он на бумажке пару слов черканет, на Яшку надежды мало.
Ш у р к а. Вы сходили бы лучше лодку посмотрели. Проснутся — в район отвезти их.
С у п р у н. И то верно, Шуранчик, я тебя понял! Нечего им делать возле него. (Уходит к берегу.)
К и ж а п к и н. Александра…
Ш у р к а (опустила ведра). Да, папа?
К и ж а п к и н (не сразу). Я тут как-то учительницу вашу повстречал…
Ш у р к а (усмехнулась). Вы мне уже говорили.
К и ж а п к и н (помолчал). Может, все-таки я съезжу в район, возьму справку у Макарова для института? Дескать, болела этот месяц, не смогла вовремя прибыть. Колхоз ведь посылал учиться, неудобно перед людьми…
Ш у р к а (так же). Смешной вы у меня, папа… Вас надо в музее показывать. Я подумаю, обещаю. И Николая отпущу… вместе с его пальмами, правда?
К и ж а п к и н (после паузы). Прожить-то можно везде… Только вот как прожить… Совесть бы не замучила…
