— А, совсем забыл! Если не хочешь сам обед готовить, можешь перекусить в кабаке. Он рядышком находится, в двух шагах. Как выйдешь, сразу налево иди и метров через двести его и увидишь. Там хорошо готовят, и цены умеренные. А то придешь иной раз в какой-нибудь кабак стопочку выпить, да закусить бутерброд возьмешь; вроде бы ничего и не съел и выпил мало — что там сто грамм, а официанточка счет принесет рубликов триста и сидишь, думаешь… Вот так! Их сам черт не разберет: хочешь бутерброд за двадцатку продавай, а хочешь за двухсотку! Ну, ладно, пойдем, дверь закроешь — я поехал.
— А когда вы вернетесь, Иван Тимофеевич? — с трудом поинтересовался я, жуя последний кусок яичницы, которым в спешке набил полный рот.
— Наверное, в воскресенье вечером или, в крайнем случае, в понедельник днём. Продукты возьму и обратно на дачу. Кстати, ключи вот здесь на крючочке возле двери. Ну, все, не скучай здесь. — Он вышел, закрыв за собой дверь, которая из-за сквозняка хлопнула с неистовой силой.
Я остался один, один в совершенно чужом городе, в совершенно чужой квартире. В моей голове роились мысли, которые то отбрасывали меня назад, то заставляли думать о будущем, о том, что мне ещё предстоит. Как я буду строить свою жизнь в дальнейшем. Хочется признаться, что именно в тот момент я впервые почувствовал настоящее одиночество. Перед моими глазами вставала Анна, дочь Марка Соломоновича; вспоминая её прекрасную улыбку, мне тоже хотелось улыбаться. Потом вспоминался сам Марк Соломонович за своим столом, который грозно на меня смотрел и пугал своим взглядом. Как живые перед глазами являлись: Константин Константинович с «Известиями» в руках, несчастная девочка Галя на Елецком вокзале, мрачный попутчик Дмитрий и его прелестная спутница с изумительными ножками — Ада. Ещё вспомнилось, и очень отчётливо, лицо матери в последний день перед отъездом. В тот день она была особенно грустна. Наверное, её пугало одиночество, которое непременно должно было наступить вместе с моим отъездом. Честно говоря, мать часто грустила; я вообще редко могу припомнить её особенно весёлой…
В моем сознании все было немного иначе, чем в реальности. Реальность же была такова: я стоял в коридоре чужой мне квартиры, в которой мне предстояло прожить довольно долгое время. Естественно, мне, оставшись одному, хотелось её осмотреть более детально. В той комнате, в которой я ночевал, ничего особенного не было — кровать, шкаф и пара кресел, а две другие представляли большой интерес для меня. Ведь по квартире можно судить о людях, в ней живущих.
Первая — гостиная. Она была неплохо меблирована, хотя обои были тоже не очень приятного цвета. Помню, что меня поразил исключительный порядок, царивший в ней. Каждая вещь была определённо на своем месте. По всей длине широкой её части стоял огромный стеллаж из настоящего дерева, немного старомодный, с многочисленными полочками и ящиками. На полках стояли всевозможные статуэтки, фотографии — большинство из них чёрно-белые. На них был запечатлен Иван Тимофеевич, обнимающий какую-то женщину, по-видимому, Маргариту Семеновну; были и ещё какие-то люди. Кое-где по стенам висели различные грамоты, принадлежащие Ивану Тимофеевичу, которые сообщали о его заслугах перед отечеством. Особенно мне запомнилась одна статуэтка: она изображала дрессировщика льва, который засунул в пасть животному свою голову, а лев, видимо, в какой-то момент ослушался и попытался откусить эту самую голову. Эта фигура стояла на толстой металлической подставке, а сбоку была надпись, которая меня особенно поразила. Она гласила «Борись до конца!». Напротив этого стеллажа, по другой стене, стоял большой бархатный диван, тоже весьма потрепанный, с потертыми подлокотниками, а рядом с ним — старинное пианино. Удивительно, но на пианино лежали ноты, и стоял метроном, который, очевидно, был сделан лет сто назад. Я поверить себе не мог, что старик ещё и на пианино играть умеет! И обязательно попросить его непременно что-нибудь сыграть. Припоминаю, что моё внимание привлёк стоящий у окна письменный стол с множеством тетрадок и записных книжек. Стол был покрыт бордовой скатертью, весьма свежей. Одна тетрадка синего цвета лежала отдельно от остальных — похоже, что в неё часто что-то записывали. Подойдя ближе к столу, я, поступив омерзительно, заглянул в неё. Сам не знаю, почему это произошло, но совершенно искренне каюсь в содеянном грешке. Невероятно! но Иван Тимофеевич сочинял стихи, да ещё и недурные. Я тут же прочитал парочку и то, что они мне даже очень нравятся.
