Вторая — это спальня Ивана Тимофеевича. Здесь тоже был необыкновенный порядок: большая двуспальная кровать занимала почти всю комнату, а остальное место отводилось под старенький двухстворчатый бельевой шкаф. Две прикроватные тумбочки стояли по обе стороны кровати; на них располагались два ночничка, довольно милых, но тоже весьма потрепанных временем. Ещё с одной стороны кровати стоял дамский туалетный столик, по всей вероятности, принадлежавший супруге Ивана Тимофеевича. Что характерно: на этом столике стояли нетронутыми всевозможные дамские принадлежности. Создавалось ощущение, что в этом доме, помимо нашего старичка, в настоящий момент живёт женщина. Но как оказалось позже, Иван Тимофеевич после смерти Маргариты Семёновны так и не трогал её вещей и оставил на столе все так, как было при её жизни. Я в своей жизни встречал людей, которые после смерти близких оставляли принадлежащие покойному вещи на своих местах. Видимо, они не хотели мириться с потерей родного человека и жили воспоминаниями. По моему мнению, это предрассудки. Я даже одной своей дальней родственнице говорил о том, что она должна прекратить жить подобным образом. Ведь её муж умер, и его уже не вернуть, а она продолжает жить так, будто он жив, будто он на секунду вышел из дома. Когда я наблюдал за своей родственницей, у меня создалось впечатление, что она умерла вместе с мужем, с той лишь разницей, что он умер телесно, а она духовно. Порою кажется, что с утратой духовной стороны жизни бытие твоё не имеет никакого значения. Ведь жизнь — это гармоничное сочетание внутреннего мира с внешним, а без этой гармонии человек перестает существовать вовсе.
Справа от туалетного столика, прямо в углу комнаты, располагался киот, в котором было множество различных икон; лампада была прикреплена цепочкой к гвоздю в стене и ровно свисала над ними так, что в момент свечения могла освещать их. Рядом к стене была прикручена маленькая подвесная полка, которая использовалась для подсвечников; она была вся испачкана свечным воском, кое-где были разбросаны спички, лежал пустой спичечный коробок. На одной из прикроватных тумбочек я заметил книги. Среди них был роман Бальзака «Шагреневая кожа». Заинтересовавшись названием, я взял книгу со столика и почти машинально — как это часто бывает — бегло пролистал её, шелестя страницами из конца в начало. Мое внимание привлекло одно предложение, подчеркнутое простым карандашом. Как сейчас, вижу его перед глазами: «Желать сжигает нас, а мочь — разрушает, но знать дает нашему слабому организму возможность вечно пребывать в спокойном состоянии». Тут же лежали: сборник молитв, книга с надписью «Акафисты» и толстенная Библия, в очень старом переплёте.
Ознакомившись с квартирой Ивана Тимофеевича, я, наскоро одевшись, вышел на улицу. При выходе из подъезда, меня ослепил яркий солнечный свет, от которого я сильно прищурился. Помимо того, что солнце палило неистово, отражавшиеся от многочисленных луж на асфальте лучи ослепляли вдвойне. Честно говоря, гулять мне тогда не очень хотелось, но и оставаться дома одному было тоже невыносимо тяжело. Не стану долго описывать все те бесконечные улицы, поскольку ничего особенно примечательного в этом городишке не нашлось.
В кафе, о котором говорил Иван Тимофеевич, мне довелось в тот день заглянуть. Старик оказался прав, отметив весьма недурную кухню и умеренные цены.
Прогуливаясь после обеда по центральной улице N, я обнаружил упомянутую мною выше Соборную площадь. Собор был похож на тысячи соборов по всей стране. Вход в храм начинался приблизительно тремя десятками ступеней, по обеим сторонам которых, снизу и до самого верха сидели нищие. Среди них были и цыгане с целой сворой детей, и люди в грязных одеждах с испитыми лицами, и старухи со стариками. Кто-то из них смиренно просил подаяние, а кто-то с надрывом в голосе чуть ли не выхватывал приготовленные монеты.
Поднимаясь по ступенькам вверх, я обратил внимание на одного человека. Он сидел на какой-то рваной и очень грязной фуфайке у самого входа в собор. Длинные слипшиеся волосы закрывали почти половину лица. И когда я внимательнее к нему присмотрелся, то сумел разглядеть настоящую человеческую трагедию. У несчастного были ампутированы обе ноги чуть выше колена.
У парня отсутствовал правый глаз, точнее он был, но весь затянутый плёнкой. Когда бедняга выпрямился, я смог прочитать надпись на картонном листе, который висел у него на груди, привязанный верёвкой к шее: «Я участник войны. По несчастью потерял родную мать и оказался на улице. Помогите ради Христа!»
Я молча собрал всю мелочь, которая у меня была (рублей тридцать), высыпал её на лежащую рядом с ним грязную тряпку и быстро зашёл в храм.
