Он смущенно признавался: ничего нет. Теперь он снова пишет стихи. Время от времени в советских газетах среди разных неведомых имен на десятом месте мелькает его подпись. Грустно читать это имя под такими стихами:
Один молодой поэт в поисках рифм доискался до такого двустишия:
Неожиданно для себя этот изысканный эстет, правда, в несколько причудливой форме, выразил чувства любого читателя «Речи» или «Утренней биржевой»: в Эртелевом переулке помещалось «Новое время».
Я сказал «помещалось». Это не то слово. Царило, властвовало… Эртелев, как известно, небольшая улица, и присутствие «Нового времени» как-то подавляло эти два десятка домов между Бассейной и Жуковской. Вы, заворачивая за угол, вступали в эту «полосу отчуждения» и сразу – будь вы даже человек вполне посторонний газетному миру – чувствовали «нечто», чего два шага назад, на Бассейной, не было.
В том, что огромная типография, занимавшая два дома, грохотала и гудела, артельщики с надписью «Новое время» на шапке попадались на каждом шагу, ломовые увозили куда-то кипы газет с характерным «готическим» шрифтом подзаголовка – в этом обычном виде места, где помещается большая газета, ничего подавляющего не было. «Нечто», о котором я говорю, исходило от дома № 6, у которого газетчики не толпились, машины не гудели, кажется, даже не было вывески, поясняющей, что здесь помещается. Двери пышного подъезда были заперты, сквозь стекло была видна фигура величественного швейцара, дремлющего в кресле… Дом имел вид тихого, редко кем посещаемого барского особняка.
Если перейти на другую сторону улицы и посмотреть в окна, впечатление это усиливалось. За толстыми зеркальными окнами – полузадернутые тяжелые портьеры. Кое-где горит огонь – неяркий свет из-под темного абажура, кое-где виден кусок колонны, силуэт статуи, пальма. Можно простоять час, ожидая, чтобы кто-нибудь из обитателей этого пышного дома подошел к окну, – не дождетесь. Разве только промелькнет на минуту лицо чинного старого лакея, задергивающего поплотней тяжелую портьеру, чтобы уличный шум не беспокоил господ.
И снова – поблескивание окон, затемненный свет, тишина, сон, очки на носу дремлющего швейцара…
Конечно, если быть настойчивым и последить подольше, вы увидите, что ошиблись, думая, что никто так и не войдет за целый день в этот подъезд, не поправит волос у большого зеркала, не подымется по устланной коврами лестнице. Вы увидите, что начиная часов с пяти вечера швейцар уже не спит в своем кресле. Приосанившись и сняв очки, он – наготове, чтобы мягко распахнуть двери, мягко пробормотать «здравия желаю», мягко снять шубу с сутулящихся стариковских плеч: сотрудники «Нового времени» начинают собираться.
Во втором этаже – редакция, вся в коврах и в зеркалах. Залы, коридоры, салоны, кабинеты. Библиотечные шкафы красного дерева до потолка хранят десятки тысяч книг, в неярком свете полупогашенных люстр тускло блестят на стенах картины. Иногда из этих раззолоченных недр появляется фигура сгорбленного старичка, медленно проплывающая по цельным коврам и снова исчезающая среди мраморов и штофных обоев.
– Кто это? Меньшиков?
– Нет – Буренин.
– А!..
С весны 1914 года нововременский швейцар, распахивая дверь и снимая шубу с сотрудника, стал говорить не только: «Здравия желаю, Виктор Петрович» (Буренин), но и: «Здравия желаю, Федор Кузьмич» (Сологуб).
Открылось «Лукоморье».
