Вряд ли кормили птифурами, вряд ли выписывали, не моргнув глазом, крупные, непогашаемые авансы хозяева «Лукоморья» без всякой задней мысли, из чистого меценатства. Какая-то «программа» во всей этой затее была, вероятно, что-нибудь вроде субсидий большевиков – аполитичным издательствам – прикармливание возможных будущих попутчиков. Но у большевиков было поставлено просто – получаете деньги, так старайтесь. Здесь же была (если она действительно была, а не заварил Суворин всю эту кашу просто для развлечения) интрига крайне тонкая и деликатная. Вероятно, считали, что надо долго, очень долго и хорошо, очень хорошо прикармливать «русскую литературу», пока наконец… Что «наконец» – область чистых догадок: предварительное прикармливание, судя по всему, было рассчитано лет на пять, никак не меньше, а закрылось «Лукоморье» на третьем году своего существования. Так что, волею судьбы, на долю «падших ангелов» отечественной словесности, променявших чистые десятирублевки Проппера на окровавленные сторублевки Суворина, достались одни приятные цветочки. А ягодки сорвать не успели.
Как бы там ни было, но заигрывание со стороны нововременских столпов с молодежью (из которых многим было сильно за сорок) было явное. Официально одна редакция другой не касалась, но на чаях у Суворина нет-нет и появится Меньшиков или Буренин. Появится скромно, с улыбочкой: «Зашел к Михаилу Алексеевичу, а у него тут молодежь собралась. Не помешал ли, господа, а то уйду…»
Нововременские столпы были люди приятного обращения, почтенной наружности, говорили сладко и красноречиво – о разных великих заветах и о национальной мощи. Но если и касались таких скользких вопросов, то случайно, мимоходом, с улыбочкой и комплиментами.
– Вы молодежь… Мы старики… Отцы и дети… Но Россия одна… – И в глазах говорящего светится какое-то беспокойство.
Это «беспокойство» было едва уловимой и в то же время характернейшей чертой дома № 6 по Эртелеву переулку. Оттенок его лежал на всем – на торжественной мебели, на невозмутимых швейцарах, на респектабельной внешности какого-нибудь Буренина. Все идет хорошо – казалось, убеждали вас и мебель, и швейцар, и лицо Буренина, – все прекрасно, и иначе не может быть. Это редакция знаменитой газеты: самой влиятельной, самой независимой, самой богатой. Статьи «Нового времени» обсуждаются Советом министров величайшей империи мира, и Совет министров считается с этими статьями. И через десять, двадцать, пятьдесят лет так же будут стоять эти статуи и висеть картины, так же невозмутимый лакей – разносить душистый чай, так же в кабинете при свете шелкового абажура – редактор, из той же династии Сувориных, писать передовую статью, с которой будет считаться Совет министров…
– …Что же делать. Мы должны были поместить эту заметку. Банк потребовал. У банка контрольный пакет.
Это газетные крысы шепчутся исподтишка. Стены торжественных кабинетов и люди, сидящие в этих кабинетах, еще хранят (если не всматриваться чересчур пристально) величественное безразличие – все хорошо, все по-прежнему…
Но крысы по передним и по темным углам предчувствуют гибель и шепчутся. Бежать бы, да – увы – некуда.
Василий Васильевич Розанов – единственный «столп», имеющий непочтенный вид. У него наружность чухонца-вейки, говорит он без всякого красноречия, все больше шутит, и без особого остроумия даже.
– Как вам понравилась моя повесть, В. В.? – спрашивает Юркун.
Вежливейшая улыбка:
– О какой повести изволите говорить?
– Да о моей, которую я только что читал.
Улыбка еще более любезная:
– Как же, как же, очень. Превосходная вещь.
Юркун расплывается.
– …Превосходная вещь. Филистимляне у вас очень верно описаны.
– Помилуйте, В. В., какие филистимляне, это же из современной жизни…
– Из современной… Вот что. Значит, я не расслышал. Стар стал, глохну, не обессудьте старика. А повесть ваша – превосходная…
Н. Ю. Жуковская – редакторша журнала (Бялковский – тот только выписывает гонорары), крайне милая и бонтонная дама средних лет, считающаяся здесь неизвестно почему знаменитой писательницей, – с неудовольствием следит за переменами выражения лица автора повести «из современной жизни». Этот несносный Розанов опять обижает бедного молодого человека. Ей это доставляет физическую боль, она – сама доброта:
– Михаил Алексеевич так страдал в 1905 году, когда рабочие отняли у нас типографию для этих ужасных «Известий», – объясняет она кому-то. – Он даже поседел тогда. Подумайте, и он и покойный Алексей Сергеевич всегда были за простой народ, всегда боролись, а они…
Леонид Афанасьев, грустный старичок с голым черепом, выкрашенным ровно и аккуратно тушью, прощается:
– К сожалению, мне пора… Грустно, знаете, люблю общество молодых – сам молод был и молод душой остался. Но пора – пока доберусь к себе в Павловск. Поезда – сущее наказание.
– Зачем же вы живете зимой в Павловске? Перебирайтесь в Петербург.
Грустные глаза из-под закрашенного черепа смотрят испуганно и недоумевающе.
