– Бум, бум… – и поясняет: – Это ядра. Бум, бум, бум… тара-рах – разрыв снаряда. Пик, пик, пик – ласточка пролетает над полем сражения. У-а-а-а, – Маринетти рычит так, что в двери кабинета показывается испуганное лицо лакея, – это издыхает раненый мул. – И, вращая глазами, самодовольно поясняет: – Моя поэзия интернациональна – она понятна и европейцу, и зулусу.
Потом просит прочесть стихи присутствующих. Когда прочтенное ему переводят – он радостно перебивает:
– Фабрика? Я тоже описал фабрику: тах-шарах – колеса, ш-шип… – приводной ремень… – Разговор идет по-французски. Но с каждой новой рюмкой Маринетти все чаще переходит на итальянский, не понятный никому из присутствующих. Да и говорит «маг» как-то захлебываясь, глотая слова, чрезвычайно быстро. Но «контакт» не нарушается, напротив. И «маг», и чествующие его плывут в облаках радужного блаженства.
– Маринетти, душа моя, выпьем на «ты»!
– Как его зовут? Теодор? Значит, Феодор!
«Маг» вращает глазами, улыбается и заносит руку с неслушающейся вилкой – на этот раз над балыком.
– …Отец! Отец! Он – среди нас, – захлебывается пьяный Крученых. – Как Христос среди учеников своих…
– Он Христос, а ты Иуда, – подает из угла голос Хлебников…
Макса Линдера вряд ли бы стали выписывать специально. Но когда он приехал в Петербург для гастролей в Луна-парке – сейчас же нашлись желающие его чествовать. И довольно много желающих. Помещение «Бродячей собаки», признанное самым подходящим для приема знаменитости столь легкомысленного жанра, было полно в назначенный час. Собрались все больше люди несерьезные.
Поджидая гостя, сильно опоздавшего, несерьезная компания немного выпила, отчего стала еще непринужденней.
Председателем выбрали Аркадия Аверченко. Кого-то из музыкантов усадили за рояль – чтобы сразу по входе Линдера ударить изо всей силы глупый «гимн», тут же сочиненный и «положенный на музыку»:
Когда Линдер наконец появился – «высокое собрание» встретило его ревом удовольствия. Пианист заиграл, хор запел, пробки шампанского полетели в воздух… Наконец-то! Сейчас он нам покажет. Смотрите, какую серьезную физиономию состроил! Хаха-ха! Браво, Линдер, браво, Макс! Ура!
Линдер вошел деревянно-натянутой походкой, деревянно-натянуто улыбаясь. На рев приветствий холодно раскланялся. Холодно поклонившись еще раз, сел на приготовленное ему место, не снимая белых лайковых перчаток, натянутых на обе руки.
– Сейчас он что-нибудь выкинет… Смотрите, смотрите…
Но Линдер ничего не выкидывал. Он был до крайности, до смешного натянут, сух и серьезен. От вина отказался, отвечал на вопросы коротко, улыбался почти надменно. Сам он говорил преимущественно об эрмитажном собрании Рембрандта – тоном педанта ученого.
– Вы пишете стихи? – спросил Линдер у Аверченко, узнав, что тот писатель.
– Как же, – Аверченко незаметно подмигнул сильно приунывшему «высокому собранию».
– В каком же роде?
– А, знаете, – научные, как Ренэ Гиль, я его последователь…
Кое-кто сдержанно фыркнул, Линдер посмотрел на Аверченко с некоторой благосклонностью.
– Научная поэзия? Это интересно. Я ненавижу все несерьезное, всякий вздор, юмористику…
Кое-как в разговорах о Ренэ Гиле и Рембрандте дотянулся до конца этот веселый обед. Едва он кончился, Линдер уехал. Никто его не удерживал.
