Не знаю, кто этим делом ведал. Кто списывался с Верхарном, приглашал Дебюсси, оплачивал «сежур» Поля Фора в гостинице «Европейская». В те времена, когда знатные иностранцы в Россию еще ездили, – я был слишком молод, чтобы быть чем-нибудь иным, чем скромным зрителем на их приеме. В те же дни, когда гости этого рода снова начали посещать нашу страну, – сам оказался в положении иностранца, хотя никем и не чествуемого. Единственное счастливое исключение – Уэллс, с которым я имел честь сидеть рядом на банкете в Доме искусств в 1920 году и из уст которого имел удовольствие услыхать приятное пожелание дальнейшего процветания и успехов «вашему советскому правительству».
Не знаю кто, но кто-то занимался этим делом настойчиво и энергично. Визиты в Петербург не прекращались до самой войны.
Приезд Маринетти был обставлен тайной. Футуристы, его выписавшие, оказались отличными конспираторами. Шел футуристический вечер в зале Калашниковской биржи. Крученых и Бурлюки проделывали «нумера», бывшие когда-то ударными, – обзывали публику сволочью, читали стихи, повернувшись к залу спиной, и т. п. Но искушенная публика не реагировала на это, как бы футуристам хотелось, – не негодовала и не потрясалась. Она смеялась и аплодировала. И сами футуристы на этот раз действовали как-то механически и «без души», комкая подробности. Видно было, что все это так, чтобы убить время, – гвоздь же вечера впереди.
Но что это за гвоздь? В антракте сведущие люди шепотом сообщали: «Крученых будет палить из револьвера… В публику бросят петарду…»
После антракта, кто поосторожней, пересели в задние ряды. Вечер продолжается. Появляются то Хлебников, то слоноподобные братья Бурлюки со своими стихами и прозой. Вдруг гаснет свет.
В зале волнение. Пожар? Или сейчас бросят обещанную бомбу? Или просто перегорели пробки?
С эстрады сначала бас Давида Бурлюка:
– Успокойтесь, складки жира, мешки с пошлостью, вашей жизни ничего не грозит!
Потом – истерический фальцет Крученых:
– Скоты! Вот он – отец – отец… Се солнце с запада… Эх… пропадай, моя головушка…
Внезапно свет загорается. Все по-прежнему, зала как зала, эстрада как эстрада. Но на эстраде плотный, краснолицый человек, никому не известный.
– …Приветствуемая мной страна есть Россия на этот раз, – читает он по бумажке, бойко и внятно, но с необыкновенно смешным акцентом и с не меньшей важностью… – На этот раз я, брюкодержатель времени, говорю вам: старая гиена, любительница круглых луковиц, кое-что ведала…
– Кто такой? Что за чухонец! Откуда взялся? – перебивают его из публики.
Разъяренный Крученых выбегает и кричит уже совершенным петухом:
– Вы! Вы! Перебиваете! Смеете! Кого? Кто вы? Кто! Сам! Великий! Величайший! Сладчайший! Маринетти!.. Ах! Звери! – Он хватается за сердце: – Воды – умираю…
Бурлюки подхватывают его под ручки и уводят.
– Звери… Ах… – слышится из-за сцены его фальцет. Маринетти невозмутимо продолжает читать свое «приветствие»:
– …обратить к солнцу свое седалище вам мною рекомендуется: со временем будет поздно…
– Маринетти – маг. У него в Милане три дворца. Дворец Радости. Дворец Страдания. Дворец Мысли…
…Дворец Радости – роскошью превосходит Сераль. Двести красивейших женщин всегда готовы…
Дворец Страдания… Утонченнейшие орудия пыток… Комнаты истязаний… Рвы, наполненные крысами… После часов наслажденья Маринетти переходит в мир боли. Оттуда, просветленный, – во Дворец Мысли, в кабинет с сияющими хрустальными стенами, творить искусство будущего…
Это сообщает в сегодняшней «Вечерней биржевой» В. Бонда – человек знающий. Это он недавно поместил в «Огоньке» снимки с картины Гойи с примечанием: «Это панно принадлежит кисти нашего знаменитого писателя Леонида Андреева. Украшая его стильный рабочий кабинет, они служат недурной иллюстрацией его гениальных произведений».
…Владелец таинственных дворцов, «маг», «брюкодержатель времени», как сам рекомендуется, сидит в отдельном кабинете «Вены», на бархатном диване, под олеографией, изображающей «Бабушку с внучкой». В кабинете еще человек двадцать – сидят за сдвинутыми столами или развалясь по таким же диванам.
«Маг» тычет вилкой в распластанную в гарнире селедку. Поймав, не без усилия, кусок, он опоражнивает очередную рюмку водки и закусывает. «Маг» – человек способный. Попробовав первую рюмку, ему поднесенную, он с отвращением ее отодвинул – очень не понравилось. Но его уговорили. Выпив – он решил продолжать опыт. На пятой рюмке нашел, что водка не так уж дурна. На десятой прищелкивал языком и приговаривал: «Воно… Воно…»
По-русски Маринетти – ни слова. Речь свою произносил, читая сочиненное для него Бурлюками и переписанное латинскими буквами. Разговор идет по-французски.
– Я прочту свою оду о Триполи, – говорит «маг», вращая глазами.
Он начинает:
