В ответ Надежда Филаретовна прислала Чайковскому труд французского историка Анри Валлона «Жанна д'Арк». Композитор писал об этой книге: «Она чудная, – как издание. Написана же она хотя и хорошо, но с слишком очевидным намерением уверить читателя, что Иоанна и в самом деле водилась с архангелами, ангелами и святыми. <…> Тем не менее я пожираю ее. В конце разбираются все литературные и музыкальные обработки сюжета, причем Шиллеру достается, a M-r Mermet (очень посредственный талант) осыпается похвалами. Тут же приложены два отрывка из его оперы, очень плохо ее рекомендующие, особенно хор ангелов донельзя плох»[516]. В своем труде Валлон рассматривает всю историю жизни, подвигов, суда, казни Жанны и реабилитации ее имени. Валлон также уделяет большое внимание образу Жанны в разных видах искусства, в том числе в театре и в музыке. 10/22 декабря Петр Ильич писал брату Модесту:
«Последние дни прошли в очень сильной творческой лихорадке. Я принялся за “Орлеанскую деву”, и ты не можешь себе представить, как это мне трудно досталось. Т. е. трудность не в отсутствии вдохновения, а, напротив, в слишком сильном напоре оного. (Надеюсь, что ты не упрекнешь меня в самохвальстве.) Мной овладело какое-то бешенство: я целые три дни мучился и терзался, что матерьялу так много, а человеческих сил и времени так мало! Мне хотелось в один час сделать все, как это иногда бывает в сновидении. Ногти искусаны, желудок действовал плохо, для сна приходилось увеличивать винную порцию. а вчера вечером, читая книгу о Жан д'Арк, подаренную мне Н[адеждой] Ф[иларетовной] (великолепное издание, стоющее по меньшей мере фр[анков] 200), и дойдя до процесса abjuration и самой казни (она ужасно кричала все время, когда ее вели, и умоляла, чтоб ей отрубили голову, но не жгли), я страшно разревелся. Мне вдруг сделалось так жалко, больно за все человечество и взяла невыразимая тоска!»[517]
Одновременно во Флоренции Петр Ильич создает еще одно произведение, на этот раз литературное, стихотворение, посвященное его любимым цветам – ландышам. Посылая свое сочинение 15/27 декабря брату Модесту вместе с письмом из Флоренции, Чайковский делился своими мыслями:
«Вчера во время гулянья, не знаю почему, я вспомнил, как мы весной все ездили в лес (Зрубанец) за ландышами. Оттого ли, что погода стоит отвратительная, оттого ли, что вообще я был вчера грустно настроен, – но вдруг мне захотелось воспеть ландыши в стихотворной форме. Целый день и все сегодняшнее утро я провозился над стихами и в результате получилась пиэса, которую при сем тебе посылаю отдельно. Я ужасно горжусь этим стихотворением. В первый раз в жизни мне удалось написать в самом деле недурные стихи, к тому же глубоко прочувствованные. Уверяю тебя, что хотя они мне достались с большим трудом, но я работал над ними с таким же удовольствием, как и над музыкой. Пожалуйста, дай сему моему творению самую широкую публичность; прочти его Леле, Ларошу, у Давыдовых, Саше и Тане, Алине Ивановне, Жедринскому с Толей и т. д. Хочу, чтоб все удивлялись и восхищались. <…> Так как я не поэт, а только стихоплет, то, может быть я ошибаюсь, но мне кажется, что стихотворение никогда не может быть вполне искренно, вполне вылиться из души. Законы стихосложения, рифма (особенно рифма) обуславливают деланность. Поэтому я скажу, что музыка все-таки бесконечно выше поэзии. Само собой разумеется, что и в музыке бывает то, что французы называют remplisage [пустая вставка], но он менее чувствуется. При внимательном анализе во всяком стихотворении можно найти строки, существующие только для рифмы»[518].
Ландыши
