«Вы, вероятно, удивитесь, дорогой друг, что я все еще в Берлине. Случилось обстоятельство, рисующее меня с очень смешной стороны, – но тем не менее я Вам раскрою его по привычке говорить Вам все, что со мной случается. Я так умно распорядился своими суммами в Париже, что, совершив перед самым отъездом все свои уплаты, очутился с деньгами, которых не вполне доставало, чтобы доехать до Петербурга. Когда же я приехал в Берлин, то оказалось, что мне нельзя тронуться отсюда, пока не явится вспомогательная сумма. Я телеграфировал тотчас же Юргенсону (который мне должен), чтобы он послал мне по телеграфу недостающие деньги, но почему-то до сих пор не получаю их. Сейчас телеграфировал еще раз. Нет никакого сомнения, что сегодня же вечером или же завтра утром я получу ожидаемое. Причина моей ошибки заключается главнейшим образом в том, что ни с того ни с сего я увлекся в последние дни в Париже манией франтовства, чего со мной никогда до сих пор не было, и имел глупость приобресть себе совершенно излишнее количество предметов по части платья и белья. Мне тем более совестно говорить Вам об этом, что Вам слишком хорошо известно, как много у меня было денег и как я ребячески глупо обошелся с ними»[525].
Мекк тут же ответила: «А я на Вас очень сердита, мой милый, бесценный друг, Вы обещали мне, и я очень держусь за это обещание, что при каждой надобности какой-нибудь денежной суммы Вы обратитесь
Когда все финансовые проблемы Чайковского разрешились, он смог выехать из Берлина в Петербург.
Вернувшись в Россию, несколько дней Чайковский провел в Петербурге с братьями. Далее ему предстояло важное событие – премьера оперы «Евгений Онегин». Как и мечтал автор, это был спектакль Московской консерватории на сцене Малого театра. Чайковский успел попасть в Москву на репетицию, которая проходила с декорациями, в костюмах, но так как зрительный зал не был освещен, Петр Ильич смог незаметно сесть и впервые вживую услышать свое детище. Настоящим сюрпризом для композитора стал эффект, который его сочинение производило на самых искушенных слушателей – его бывших коллег по консерватории. Петр Ильич писал: «Во время антрактов я виделся со всеми бывшими товарищами. Мне было весьма приятно заметить, что все они без исключения необыкновенно сильно полюбили музыку “Онегина”. Ник[олай] Григ[орьевич], который очень скуп на похвалы, сказал мне, что он
Премьера оперы «Евгений Онегин» состоялась 17 марта 1879 года на сцене Малого театра, все сольные партии исполняли учащиеся Московской консерватории. Состав оркестра и хора был камерным: хор из двадцати восьми учениц и двадцати учеников, оркестр из тридцати двух человек (в их число помимо учащихся входили четыре профессора консерватории и два музыканта из оркестра Большого театра). Дирижировал Николай Рубинштейн, режиссером спектакля стал актер Малого театра Иван Самарин.
Петр Ильич писал: «Весь этот день я находился в очень тревожном состоянии духа особенно потому, что по неотступным просьбам Ник[олая] Григ[орьевича] я должен был согласиться на выходы на сцену в случае вызовов. Во время представления это беспокойство достигло крайних размеров и дошло до степени мучительных терзаний. Перед началом Ник[олай] Григ[орьевич] позвал меня на сцену. Когда я пришел, то, к ужасу своему, увидел всю консерваторию и во главе профессоров Ник[олая] Григ[орьевича] с венком, который был мне поднесен им при громких и всеобщих рукоплесканиях. Я должен был сказать несколько слов в ответ на его речь. Чего это мне стоило! – единому Богу известно! Во время антрактов меня много вызывали»[528].
После спектакля состоялся торжественный ужин в ресторане «Эрмитаж». Премьера «Онегина» стала первым серьезным публичным выходом Петра Ильича за два года, после перенесенных испытаний и тяжелого душевного кризиса, когда он всячески избегал людей.
Новая опера Чайковского имела серьезный общественный резонанс. Ведь композитор изменил пушкинский финал. Первоначально в заключительной сцене следовала сценическая ремарка, согласно которой на сцене появлялся князь Гремин, Татьяна падала в обморок нему в объятия, после чего именно Гремин указывал Онегину на дверь. Всего одна деталь, но она была болезненно воспринята современниками.
