В аннотации, сделанной Блоком к валику № 283, значилось, что в записи участвовали как раз все вышеперечисленные герои: Антон Рубинштейн, Чайковский, Лавровская, Сафонов, Александра Губерт. В своих воспоминаниях Юлий Иванович рассказал об эпизоде, который и оказался запечатленным на этом валике: «Как бы мне хотелось, чтобы Эдисон смог увидеть сменяющееся выражение лица всемирно известного пианиста, когда он слушал фонограф! Я имею в виду Антона Рубинштейна. Это было в 1890 г[оду]. К тому времени многие из моих друзей-музыкантов были совершенно убеждены в важности фонографа для музыки. Тайно от Рубинштейна сговорились, чтобы великий пианист сыграл перед фонографом. Чайковский между прочим сообщил ему о чудесных воспроизведениях, которые он слышал. “Фонограф? Тьфу! Я слушал эту штуку десять лет назад!” – презрительно ответил Рубинштейн. Никакие аргументы не могли заставить его прийти и послушать. Тогда мы сговорились сделать ему сюрприз.
Сафонов, профессор Московской консерватории, пригласил его сыграть в карты, а я в это время должен был доставить фонограф. Когда в тот вечер наступил момент, я приготовил пластинку (валик), это было соло на корнете, и включил. За тысячами лиц я наблюдал, но не одно не могло сравниться с впечатлением, произведенным на Антона Рубинштейна, когда он впервые услышал фонограф. После первых звуков Рубинштейн, казалось, был парализован. Он широко раскрыл рот, установил взгляд на стену, крепко схватился за кончики ушей, готовый их оторвать, выражение страха и ужаса сменилось удивлением и восхищением, и он долго оставался неподвижным. Он был просто переполнен впечатлением и прослушал все записи, которые я принес с собой. Все это время Сафонов и все его гости настойчиво просили его согласия поиграть перед фонографом. Он не хотел об этом даже слышать. Под нажимом друзей он объяснил причину, он сказал, что не хочет увековечивать свои ошибки. Спустя час Сафонов вбежал в комнату и сообщил мне, что Рубинштейн согласился, чтобы я сделал запись. Мы все были возбуждены. Я притащил фонограф с аккумулятором в гостиную и установил его около рояля. Закончив все приготовления, я попросил Сафонова немного поиграть на рояле, чтобы я смог проверить воспроизведение. Но тут случилась непоправимая катастрофа. Отказал аккумулятор! Вся надежда на запись в тот вечер пропала. Увы! Ни я, ни мои друзья не смогли впоследствии уговорить Рубинштейна играть перед фонографом»[742].
Действительно, в записи слышится многократная просьба к Антону Рубинштейну сыграть что-нибудь на рояле. Задорный возглас достаточно высокого мужского голоса после свободной импровизации с руладами женского сопрано: «Эта трель могла бы быть лучше!» – а затем после еще нескольких рулад, спетых тем же женским голосом: – «Блок молодец! А Эдисон еще лучше!» – принадлежал Чайковскому, который произнес еще одну фразу после слов Сафонова на немецком языке: «Peter Jurgehsin in Moskau» – «Кто сейчас говорил? Это голос Сафонова!» Женское пение – бесспорно, голос Елизаветы Лавровской. Насвистывание также принадлежит именно Петру Ильичу, который, как известно, этим славился.
Будучи на подьеме после успеха «Спящей красавицы», композитор бросился на новый замысел – оперу «Пиковая дама». Сюжет повести Пушкина изначально был также предложен Иваном Всеволожским – переговоры с Дирекцией Императорских театров начались еще в 1887 году, но тогда Петр Ильич отказался, а спустя два года передумал. В письме Надежде фон Мекк композитор рассказал всю историю:
«Итак, либретто, для “
