18/30 января 1890 года Чайковский уже прибыл во Флоренцию, поселился в гостинице «Вашингтон» прямо на набережной реки Арно, на следующий день приступил к сочинению оперы. Его слуга Алексей сопровождать композитора не смог, тяжело болела его супруга. Модест Ильич «одолжил» брату своего слугу Назара Литрова, который не просто стал свидетелем рождения «Пиковой дамы», но вел дневники, описывая все, что происходило вокруг. Модест Ильич частями присылал во Флоренцию либретто, писал по левой стороне листа, чтобы Петру было удобно делать наброски и вносить правки. Братья почти каждый день переписывались, обсуждали рабочие моменты, сочинение продвигалось крайне интенсивно.
Одновременно Чайковский успевал много гулять, бывал в театре – несколько раз смотрел оперу Джузеппе Верди «Аида», «как всегда восхищался началом сцены Аиды и Амнерис»[744] и уходил после сцены судилища. Во Флоренции композитор продолжал много читать. Он взял с собой «Мысли и изречения» Гоголя, а также трактат Артура Шопенгауэра «Мир как воля и представление». В этой книге огромное количество помет Петра Ильича, среди подчеркнутых мыслей философа многое перекликается с ключевыми моментами оперы «Пиковая дама». Герман, главный герой оперы Чайковского, по сюжету достигает всех своих целей: получает секрет «легкого» обогащения (тайна трех карт), а также любовь и прощение Лизы. Но приносит ли ему это хоть каплю счастья? Нет: он теряет рассудок и кончает жизнь самоубийством. Получение всего, что, казалось бы, должно наполнить жизнь Германа смыслом и новыми возможностями, оборачивается еще бо`льшим несчастьем и в конечном итоге – смертью. В этом очевидно сходство с мыслями Шопенгауэра, подчеркнутыми композитором в книге философа: «Так между хотением и достижением неизбежно протекает каждая человеческая жизнь. Желание по природе своей – страдание: достижение скоро порождает пресыщение: цель была только кажущейся: обладание отнимает прелесть: под новым видом снова появляется желание, потребность; если же нет, то является бессодержательность, пустота, скука, борьба с которой настолько же мучительна, как и с нуждой»[745].
Набережная реки Арно и панорама Флоренции.
Чайковский не просто писал музыкальное сочинение, он представлял себе будущий спектакль. Уже в момент сочинения его волновал вопрос, может ли его Герман по своему рангу жить в казарме или на квартире, за какой именно дверью должен раздаться стук палки Графини.
Назар Литров в своем дневнике зафиксировал момент, состояние Чайковского, который «убил» своего героя Германа. Полуграмотным языком, но очень наблюдательно и искренне Литров писал: «Им жаль бедного Германа, и на что им было довольно грустно. Когда П[етр] Ильич проиграли сочиненную ими кончину Германа, и тогда у них полились слезы, которые во время сочинения наполняли их душу. <…> Мне дорого приметить слезы П. Ильича. Если… придется видеть и слышать на сцене эту оперу, то, наверно, [по] примеру П. Ильича многие прольют слезы»[746].
3/15 марта, через 44 дня после приезда композитора во Флоренцию опера в трех действиях в эскизах была готова. На последней странице рукописи Петр Ильич констатировал: «Благодарю Бога. Кончил
На следующий же день Чайковский приступил к переложению для пения с фортепиано. В течение шести дней 8/20 – 13/25 марта у композитора в дневнике только одно слово – «Болен»[748]. 24 марта/5 апреля Петр Ильич завершил работу над клавиром и выслал его в Россию. Своей работой композитор был невероятно доволен, 26 марта/ 7 апреля писал племяннику Бобу Давыдову: «…теперь мне кажется, что история всего мира разделяется на 2 периода. 1-ый период все, что произошло от Сотворения мира до сотворения “
Чайковский решил покинуть Флоренцию. В последней тетради эскизов «Пиковой дамы» композитор на пустых страницах сделал нотные наброски своего будущего струнного секстета, который назовет «Воспоминание о Флоренции» – как благодарность этому городу, пропитанному духом Данте и Микеланджело, за рождение «Пиковой дамы». Перед отъездом Петр Ильич посетил галерею Уффици, в письме Модесту пожаловался: «В Трибуне произошла перемена. Отлично помню, что мой “Ендимион” (любимейшая из всех старых картин) Гверчино был внизу, рядом с “Св[ятым] сем[ейством]”
