Модест Ильич вспоминал: «На вечере Петр Ильич имел ложу в Александринском театре, где давали “Горячее сердце” А. Островского. В антракте он вместе со мной пошел в уборную К. А. Варламова. Он всегда очень ценил удивительное дарование последнего, а в девяностых годах, познакомившись с ним, полюбил его лично. Разговор зашел о спиритизме. Константин Александрович со свойственным ему юмором, не передаваемым на бумаге, выразил свою нелюбовь ко всей “этой нечисти”, как вообще ко всему напоминавшему смерть. Ничем нельзя было лучше угодить Петру Ильичу; он с восторгом согласился и от души смеялся своеобразной манере, с которой это было высказано. “Успеем еще познакомиться с этой противной курноской”, – сказал он и затем, уходя, обратясь к Варламову: “Впрочем, нам с вами далеко еще до нее! Я знаю, что я буду долго жить”»[837]. Поздно вечером Чайковский посетил с друзьями ресторан Лейнера.
Утром Петр Ильич жаловался на плохое самочувствие и проблемы с желудком, от доктора отказался, принял воды Гуниади. В этот день к Петру Ильичу пришел композитор Александр Константинович Глазунов, с которым была об этом договоренность. Он вспоминал: «Я зашел к нему по его зову в квартиру… около 5 часов вечера. Ему было очень плохо, и он просил оставить его, сказав, что, может быть, и на самом деле у него холера, хотя он этому не верит, так как подобные приступы с ним бывали не раз. На другой день пришло известие о его смертельной болезни, и больше к нему никого не пускали…»[838]
К вечеру Чайковскому стало хуже – Модест Ильич послал за врачом Василием Бернардовичем Бертенсоном, который вспоминал: «Но вот в приснопамятный день 21 октября 1893 года, приехав домой около восьми часов вечера, я застал на столе записку от Модеста Ильича следующего содержания: “Петя нездоров. Его все время тошнит и слабит. Бога ради, заезжайте посмотреть, что это такое”. Я тотчас же поехал к больному. <…> я застал больного в постели. Это было полчаса девятого вечера. Петр Ильич, несмотря на то, что припадки его страшной болезни уже все время его беспокоили, встретил меня со словами, характеризовавшими его сердечную доброту и удивительную его деликатность. <…> Выслушав рассказ о ходе заболевания и осмотрев Петра Ильича, я, к ужасу, сразу убедился, что у него не обострившийся катар желудка и кишок, как предполагали не только все домашние, но и сам Петр Ильич, но нечто худшее…
В Петербурге в это время (октябрь 1893 года) холера уже начала свивать себе прочное гнездо, но интеллигентные классы затрагивались ею редко. Умирала от нее, как всегда, одна беднота. Должно сознаться, что настоящей холеры до этого времени мне самому видеть не приходилось. Тем не менее по освидетельствовании выделений больного у меня не оставалось сомнений, что у Петра Ильича форменная холера. Когда я вышел в соседнюю комнату и заявил брату Петра Ильича и его племянникам о серьезности заболевания и о том, что такую болезнь я не берусь и не могу лечить один, говорил о своей нравственной ответственности, то в первую минуту мои добрые друзья мне не поверили…
Но поверить все-таки пришлось…
Самое трудное (зная нелюбовь к врачам Петра Ильича) – это было получить согласие на консилиум.
Наконец, мы убедили больного в этой тяжелой для него необходимости. По указанию самого Петра Ильича, выбор врача-консультанта пал на моего брата.
Тогда я, прописав все необходимое, тотчас же помчался за своим братом.
Быстрый ход холеры у Петра Ильича объясняется еще тем, что, при наличии хронического заболевания желудка и кишок, он утром вместо приема касторового масла принял по собственному почину стакан горькой воды Гуниади-Янос. А между тем известно, что горькая вода, будучи щелочной реакции, в таких случаях противопоказуется. Холерные бациллы именно в щелочах всего легче размножаются»[839].
Композитору становилось все хуже. Модест Ильич вспоминал: «В 12 часу Петр Ильич начал криком жаловаться на судороги. Общими усилиями мы начали растирать его. Судороги, при полном сознании больного, появлялись разом в разных частях тела, и больной просил растирать то ту, то другую часть тела. Голова и конечности начали резко синеть и совершенно похолодели. Незадолго до появления первых судорог Петр Ильич спросил меня: “Не холера ли это?”, я, однако, скрыл от него правду»[840].
