В консерватории Чайковский изучал комплекс дисциплин, необходимых для овладения профессией музыканта. Прежде всего, он продолжил занятия у Николая Зарембы. В его классе Чайковский изучал теорию композиции, предмет, включающий в себя такие дисциплины, как гармония, контрапункт, музыкальная форма и фуга. «Николай Иванович обладал многими из качеств, составляющих идеального профессора, – вспоминал Герман Ларош. – Он был чрезвычайно красноречив. Иногда, быть может, он впадал в некоторые излишества, но красноречие в нем не было пустою звонкою фразой: оно было отражением пламенной любви к искусству и к своему поприщу преподавания. <…> Обладая головою чрезвычайно логическою и, быть может, пользуясь плодами своего богословского образования, которое у него, как мне тогда казалось, было для дилетанта недурное, Заремба имел склонность и дар приводить всякое учение во внешний систематический порядок, сообщавший ему убедительность и красивость. Эта сторона его лекций мне нравилась чрезвычайно, и я не без удивления замечал, что на многих из моих товарищей она не производила никакого подкупающего действия. Молодые люди, готовившиеся в композиторы, капельмейстеры или преподаватели теории музыки (особенно если они, в отличие от Чайковского, обладали скудным общим образованием), прежде всего ждали от профессора не общей системы, не философских взглядов, а дельных практических указаний, как справиться с той или другой из бесчисленных трудностей, встречающихся при сочинении»[139].
В классе Зарембы Чайковский занимался с усердием, его трудолюбием и энергией восхищались друзья и однокашники. Сам же Петр рассказывал, что «первое время на курсах Михайловского дворца он занимался “кое-как, знаете, как настоящий любитель” и что однажды Заремба после класса отозвал его в сторону и стал увещать его относиться к делу серьезнее, между прочим говоря, что у него несомненный талант, и вообще выказывая неожиданно теплое к нему отношение. Тронутый до глубины души, Петр Ильич решил с этой минуты бросить свою лень и начал работать со рвением, которое так и не покидало его в течение всего консерваторского поприща»[140].
Не менее важным человеком для Чайковского в консерватории был, разумеется, ее основатель – Антон Григорьевич Рубинштейн. Он преподавал инструментовку. Будучи уже прославленным музыкантом во всех своих ипостасях: концертирующего пианиста, дирижера и композитора, – он обладал сильнейшей харизмой и оказывал серьезное воздействие на своих учеников. Спустя годы Чайковский вспоминал: «В отношении инструментовки и свободной композиции мне отчасти давал наставления Антон Рубинштейн, и я могу только восхищаться его сугубо практическим способом преподавания этих предметов. Я испытывал к нему глубокое поклонение; и действительно, было весьма трудно избежать магического притяжения, которое этот гениальный художник и благородный, великодушный человек вызывал у всех, кто имел счастье приблизиться к нему. Со всей своей энергией он поощрял меня к моему призванию, что ему, однако, не мешало часто отчитывать меня за мои склонности к новому направлению и за мои попытки следовать по стопам Берлиоза и Вагнера»[141].
Скорее, именно в классе Рубинштейна Чайковским были написаны дошедшие до нас его ученические работы. Это 14 сочинений для разных составов инструментов, а также ряд оркестровок первой части Сонаты № 9 Людвига ван Бетховена («Крейцеровой», соч. 47), фрагмента Второй фортепианной сонаты Карла Марии фон Вебера, двух заключительных частей Симфонических этюдов Роберта Шумана (соч. 13). Ларош вспоминал: «Задачи Антон Григорьевич задавал громадные, и… товарищи Чайковского по классу и не пытались выполнить их во всем объеме; только один он… “принимал их всерьез” и действительно, с понедельника на четверг или с четверга на понедельник оркестровал, например, целую вокальную сцену из речитатива и арии, или целый большой хор»[142].
Другой соученик Чайковского по консерватории, Александр Иванович Рубец, вспоминал, что задание на сочинение могло быть дано Рубинштейном, в частности, следующим образом: «Он читал стихотворение, а учащиеся должны были набрасывать тут же музыку для одного или нескольких голосов, кто как чувствовал и понимал. Сочинять надобно было в эскизах, а на следующий день работы должны были приноситься уже законченными и переписанными»[143].
