Петр Чайковский полностью

Чайковский, будучи учеником консерватории, был привлечен к разным видам серьезной профессиональной работы. Уже с сентября 1863 года Петр официально начал свою педагогическую деятельность в качестве помощника профессора в классе Зарембы. Также Чайковский по поручению Антона Рубинштейна сделал перевод «Руководства по инструментовке» бельгийского музыковеда Франсуа Огюста Геварта, поскольку все, что существовало на русском языке, никак не подходило для учебной практики. Чайковский занимался переводом трактата летом 1865 года, находясь в гостях у сестры в Каменке, о результате своих трудов он с гордостью писал: «Рубинштейн очень доволен, что я успел окончить работу; просит только, чтобы я насчет терминов посоветовался с каким-нибудь филологом»[151].

Во время учебы в консерватории Чайковский начал сочинять серьезные произведения в разных жанрах. Так, на лето 1864 года Чайковский получил задание от Антона Рубинштейна сочинить оркестровую пьесу в форме оперной увертюры. В качестве сюжета Чайковский выбрал пьесу Александра Островского «Гроза». Сочинение проходило в имении Тростинец Харьковской губернии, где Чайковский гостил у своего товарища по Училищу правоведения князя Алексея Голицына. Как писал о нем Модест Чайковский: «В числе светских друзей Петра Ильича, сохранявших с ним прежние отношения, несмотря на перемену, в нем происшедшую, был некто князь Алексей Васильевич Голицын. Он не только не отвернулся от бедного учителя музыки и консерваториста, но, напротив, отнесся к нему с бо`льшим сочувствием, чем прежде, помогал найти уроки, часто звал к себе на роскошные обеды и ужины и, наконец, уговорил провести вместе с ним лето в его великолепном поместье, Тростинце, Харьковской губ. Петр Ильич не имел средств, чтобы согласно своему желанию отправиться к сестре, в Каменку: железной дороги тогда не было, а путешествие в дилижансе до Киева очень дорого стоило, и поэтому, когда князь Голицын предложил ему занять пустое место в его дормезе от Москвы до Харькова, то выбора не оставалось, и все лето 1864 г. он провел в Тростинце»[152].

Здесь Чайковский работал и много гулял, гармонично сочетая общение и уединение. «Пребывание это оставило в Петре Ильиче воспоминание чего-то сказочного. Никогда до этого он не был окружен такой роскошью и великолепием. Свобода ему была предоставлена полная; местоположение оказалось чудное, прогулки разнообразные, одна другой лучше. По утрам и днем он проводил время за работой и в одиноких экскурсиях и только в часы обеда и по вечерам сидел в обществе князя и его гостей»[153].

В честь дня именин своего гостя князь Голицын организовал настоящий праздник: «Чтобы дать понятие о том, с каким вниманием относился к своему гостю хозяин, достаточно упомянуть о том празднестве, которое он устроил 29 июня в честь Петра Ильича. Днем, после обедни, был торжественный завтрак, а вечером имениннику перед ужином, когда уже стемнело, было предложено сделать прогулку в экипаже. Обыкновенно этого не делалось, потому что все знали, что он предпочитает ходить один пешком. Но на этот раз приглашения были так настойчивы, что пришлось согласиться. Коляска направилась в лес, где вся дорога была обставлена пылавшими смоляными бочками, а в павильоне среди чащи был устроен праздник для народа и роскошный ужин в честь виновника торжества»[154].

Среди живописной природы, заботы и внимания друзей Чайковский создал и инструментовал увертюру «Гроза» – свое первое оркестровое сочинение. В нем 24-летний автор впервые «озвучивает» главные темы своего творчества – трагической судьбы, неумолимого рока.

Готовую партитуру увертюры «Гроза» необходимо было представить на суд Антону Рубинштейну. Так как Чайковский был нездоров, сочинение представил Ларош, который вспоминал: «Как и всегда, он (Чайковский. – А. А.) кончил свою работу к сроку, даже несколько раньше. Не помню, почему он вместо того, чтобы представить ее лично, отправил партитуру ко мне по почте с поручением отнести ее к Антону Григорьевичу. Рубинштейн велел мне прийти к нему через несколько дней для выслушивания отзыва. Никогда в жизни не получал я такой головомойки за собственные проступки, какую здесь (помнится, в прекрасное воскресное утро) мне довелось выслушать за чужой. С бессознательным юмором Рубинштейн поставил вопрос так: “Если бы вы осмелились мне принести такую вещь своей работы…” и затем пошел пробирать меня, что называется, на все корки. Совершенно истощив запас своего гнева, запальчивый директор консерватории не приберег ничего про настоящего виновника, так что, когда через несколько дней прибыл Петр Ильич и отправился, в свою очередь, слушать приговор, он был встречен чрезвычайно ласково и на его долю досталось лишь несколько коротких сетований. С первых же шагов его на самостоятельном композиторском поприще обнаружилось, впрочем, что ласка так же мало, как и строгость, могла уклонить его от избранного пути»[155]. При жизни автора «Гроза» ни разу не была исполнена и издана.