«Я не помню, писал ли я о Альбрехте; этот господин играет большую роль в моей московской жизни, а потому следует сказать о нем несколько слов. Во-первых, это милейший человек во всей Москве; я еще в прошлом году[210] с ним очень сошелся, а теперь до того полюбил и привык к нему, что в его семействе нахожусь как дома, и это для меня подчас большое утешение. Во-вторых, я довольно сильно привязался к его двум весьма милым детям, с своей стороны меня очень любящим. На днях жена его должна родить третьего, и я уже заранее приглашен быть крестным отцом. Он занимает место инспектора Консерватории и живет здесь же; Рубинштейн и я обедаем у него в качестве нахлебников почти ежедневно»[211].
Чайковский высоко ценил Альбрехта, всячески его защищал в разных ситуациях, которые складывались и в консерватории, и в самом Московском отделении РМО. Спустя почти 20 лет с начала их знакомства Петр отзывался об Альбрехте с огромным уважением и пиететом:
«Это один из очень немногих известных мне музыкантов, в коих я усматриваю настоящий, не лишенный самобытности
Несмотря на талант, карьера Карла Карловича не сложилась так, как могла бы. Он был сыном известного дирижера Карла Францевича Альбрехта, который вместе с семьей приехал из Германии в Россию из немецкого города Эльберферда по приглашению на должность капельмейстера Императорских театров. Именно под его руководством в 1842 году состоялась премьера оперы Глинки «Руслан и Людмила». Чайковский неудачи «бедного Карлуши» объяснял следующим образом:
«Из таланта этого ничего не вышло и ничего уже не выйдет по обстоятельствам жизни. Отец его, сам превосходный музыкант и капельмейстер, по непостижимой для меня причине не только не поощрял, не развивал в сыне таланта, а, кое-как обучивши его игре на виолончели, отвез его пятнадцатилетним мальчиком в Москву, определил на нищенское жалование при театре и бросил вполне на произвол судьбы. Пошла бесконечная канитель игры на репетициях, на спектаклях, борьба с нищетой, потом женитьба, потом знакомство с Ник[олаем] Григ[орьевичем], черная работа в Консерватории
Вместе с Чайковским работали замечательные музыканты – в будущем исполнители (в том числе первые) его произведений: скрипач Иван Гржимали, певица Александра Александрова-Кочетова, виолончелист Вильгельм Фитценхаген и другие.
Вся обстановка, созданная Николаем Рубинштейном и его сподвижниками по консерватории и Московскому отделению РМО, способствовала особой творческой атмосфере и стала благодатной почвой для становления Чайковского прежде всего как музыканта. Хотя впоследствии часто Петр Ильич не раз утверждал, как тяготят его преподавание и служебные обязанности, через его теоретические классы прошло огромное количество учеников, сам он стал автором учебных пособий и учебных программ, внес значительный вклад в развитие российского музыкального образования.
Начался первый учебный год Московской консерватории. Чайковский параллельно с преподаванием продолжил сочинять. Первую симфонию в конце лета он показал своим учителям – Антону Рубинштейну и Зарембе. После их критики молодой композитор принялся за переделку сочинения[214]. Тогда же он получил свой первый композиторский заказ, который исходил от Николая Рубинштейна: необходимо было сочинить произведение по случаю бракосочетания наследника цесаревича Александра Александровича с датской принцессой Дагмар. Исполнение планировалось в Москве в присутствии высоконовобрачных. Так Чайковский сочинил Тожественную увертюру на датский гимн. Работу он выполнил даже раньше срока, но после нервного расстройства, вызванного работой по ночам над Первой симфонией, Чайковский больше не решался на подобный режим. Нужно было учиться организовывать время, находить возможности для работы днем. Это было не так просто – уже начались занятия в консерватории. Квартира Рубинштейна, в которой Чайковский продолжал жить, сообщалась с консерваторией и была местом сбора профессоров и других посетителей – все это не способствовало нормальной композиторской работе. Петру приходилось «для занятий искать приюта в других местах, между прочим, в трактире “Великобритания” (на Неглинной против Манежа), где днем в просторных комнатах бывало почти пусто»[215].
Празднование в Москве, намеченное на декабрь 1866 года, не состоялось. В письме брату Анатолию композитор сообщал:
