Петр Чайковский полностью

«То, что Рафуша (Кёбер. – А. А.) написал, то же самое пришлось бы мне в другом письме повторить, и поэтому я приписываю только то, что лично меня касается. Здесь, в Нижнем Новгороде, много хороших людей, к которым я причислю и фамилию Бауера, отец и органист здешней церкви. Они это доказали тем, что, быв только знакомыми с бабушкой, они из любви к Рафуше оборвали весь свой сад, чтобы украсить могилу бабушки. Руфуша и я их ужасно любим. Я уже давно купаюсь с плотов и выучился порядочно плавать. Рафуша был два раза около Волги, два раза сердился, два раза ругался и обещал два раза не ходить на Волгу и сдержал свое слово и ходит к глупому отцу и умной матери, и к Бауеру. Мне тут очень хорошо, и я весь июнь проленился, пробыл у матери и отца с определительными словами у Бауера, и купался. Ты не думай, что я так весел после смерти бабушки, как тебе кажется.

Эдуард»[316].

Из этой небольшой записки видно, что они были на «ты». Когда Эдуард оставил консерваторию, Петр всячески продолжал участвовать в его дальнейшем устройстве, хотел, чтоб Зак продолжил обучение в одной из московских гимназий, посылал ему в Нижний Новгород программу. Кёбер считал, что брат сможет сдать экзамены в третий класс, если не помешает латынь. В конце письма Чайковскому Рафаил пишет, что «Эдя спит уже»[317].

Через год, в 1871-м, Зак оказался в Конотопе – уездном городе Черниговской губернии, где служил под руководством Николая Ильича, старшего брата композитора, на Курско-Киевской железной дороге. Эдуард получил это место благодаря Петру Ильичу, который продолжал беспокоиться о нем и далее, о чем писал открыто своему брату Николаю: «Очень тебе благодарен за сведения о Заке и за участие, которое ты в нем питаешь. Это чрезвычайно меня трогает и свидетельствует о твоем добром сердце и способности ценить хороших людей. Я тебя хочу просить о следующем. Так как ты (к величайшему моему удовольствию) хочешь избавить на зиму Зака от поездок, то не сочтешь ли возможным и полезным для него дать ему в скором времени кратковременный отпуск в Москву. Я нахожу, что это необходимо для него, чтобы освежиться в среде несколько высшей, чем та, которая его окружает. Я боюсь, как бы не огрубел он и как бы не заглохли в нем инстинкты к умственному усовершенствованию. Наконец, ему необходимо повидаться с матерью, которая ноет в тоске по нем.

Прошу тебя, голубчик, если ты находишь мое мнение основательным, – дозволь и даже прикажи ему проездиться в Москву; ты этим и мне доставишь большое удовольствие.

Я сильно стосковался по нем и боюсь за его будущность: боюсь, чтобы физическая деятельность не убила в нем его высших стремлений. Скажу тебе откровенно, что если я замечу в нем нравственный и умственный упадок, то употреблю меры к приисканию ему другой деятельности. Но как бы то ни было, а мне совершенно необходимо его видеть.

Ради Бога, устрой это»[318].

Как складывалась дальнейшая жизнь Зака, неизвестно, однако весной 1873 года он вновь оказался в Москве. Для Чайковского это было временем творческого подъема – он работал над музыкой к весенней сказке Александра Островского «Снегурочка». Это был заказ Комиссии по управлению Императорскими московскими театрами на создание спектакля, в котором были бы задействованы драматическая, оперная и балетная труппы. Дело в том, что московский Малый театр закрылся на капитальный ремонт, а его труппа выступала на сцене Большого театра. Мысль объединить все три труппы в одном блестящем зрелищном действе появилась, предположительно, у Владимира Петровича Бегичева. Написать соответствующую пьесу комиссия предложила Александру Островскому, а музыку к ней, по личной просьбе писателя, – Чайковскому. Работа шла очень интенсивно, через три недели композитор уже сдал в Комиссию Императорских театров партитуру «Снегурочки» вместе с прошением о выплате причитающегося ему гонорара – 350 рублей[319]. Творческий процесс создания «Снегурочки» великими художниками отличался не только необычайной интенсивностью, но и активным «внедрением» в работу друг друга, это не была музыка к готовой пьесе, как обычно происходило, – Островский вместе с Чайковским вместе создавали общее произведение.

11 мая 1873 года на сцене Большого театра состоялась премьера, дирижировал Николай Рубинштейн. Главные роли исполняли ведущие артисты Малого театра Гликерия Федотова – Снегурочка, Мария Ермолова – Весна, Надежда Никулина – Купава, Иван Самарин – Царь Берендей, Николай Музиль – Брусила. Из оперных певцов были заняты двое: тенор Александр Додонов – Мороз и меццо-сопрано Евлалия Кадмина – Лель. Пьеса была представлена в бенефис Василия Живокини, который играл роль Бермяты. Кашкин отмечал: «Постановка по тому времени была сделана необыкновенно роскошная, обойдясь, как тогда говорили, в 15 000 рублей»[320].