Петр Чайковский полностью

Трудно себе представить, как сам Чайковский сумел пережить эту потерю и чувство вины перед столь еще юным человеком, за которого, безусловно, ощущал ответственность. Петра и в этот раз поддержали родные, которые, судя по всему, были осведомлены в той или иной степени о его отношениях с Заком. В частности, о случившемся он написал сестре Александре – она же нашла слова сочувствия для брата и ответила ему:

«Петруша, что ты обо мне думаешь? – Уже более месяца, что я мучаюсь угрызением совести, что не отвечала тебе на твое письмо, полное страданий и тревоги. Теперь думаю, что нечего и возвращаться к этому грустному обстоятельству, время, верно, успокоило тебя и усыпило ложное страдание в мнимой вине. Не оправдываю самоубийство, но твердо верю, что если оно совершилось – то к лучшему; как ни жаль молодой жизни, но раз принятый… вредный, неправильный путь, трудно исправим, а жизнь вообще так коротка, что редко хватает ее на серьезную борьбу с самим собой, а поэтому мое мнение – внезапное пресечение всего – лучший исход. Милый ты мой, дорогой, зачем выпало на твою долю столько сердца и чувствительности! Тебе, с твоим трудом и твоим даром, надо было бы иметь более жестокости, да вот в том-то и беда, что люди, осененные, как ты, всегда до болезненности чутки. Зато как бы я хотела окружить тебя своими заботами, как бы я была счастлива, если б могла жить с тобой, уберечь и защитить тебя хоть от мелких горечей жизни да избавить от ежедневных мирских забот!»[326]

С годами история отношений с Эдуардом Заком и такой трагический финал не просто оставались в памяти Чайковского, который в том числе изводил себя чувством вины перед несчастным юношей. Спустя 14 лет, 4 и 5 сентября 1887 года, в своем дневнике композитор сделал две очень эмоциональные записи, посвященные Заку. В них боль и отчаяние от случившегося, и вся глубина его привязанности к молодому человеку, и любовь: «Перед отходом ко сну много и долго думаю об Эдуарде. Много плакал. Неужели его теперь вовсе нет???[327] Не верю»[328]; «Опять думал и вспоминал об Заке. Как изумительно живо помню я его: звук голоса, движения, но особенно необычайно чудное выражение лица его по временам. Я не могу себе представить, чтобы его вовсе не было теперь. Смерть, т. е. полное небытие его выше моего понимания. Мне кажется, что я никого так сильно не любил, как его. Боже мой! ведь что ни говорили мне тогда и как я себя ни успокаиваю, но вина моя перед ним ужасна! И между тем я любил его, т. е. не любил, а и теперь люблю, и память о нем священна для меня!»[329]

На фоне отношений с Заком появляется целый ряд сочинений. В частности, увертюра «Ромео и Джульетта».

После трагической смерти Эдуарда Чайковский сочинил «Шесть пьес на одну тему» (соч. 21), где одна из пьес – «Похоронный марш». В следующем году Чайковский создает произведение в самой трагической и темной тональности си-бемоль минор – Первый концерт для фортепиано с оркестром.

Карьера Чайковского-композитора шла в гору семимильными шагами – непокоренным оставался самый популярный жанр – опера. С 1870 года Чайковский работал над своей новой оперой «Опричник». На этот раз после комедии и фантастического сюжета выбор композитора пал на трагедию Ивана Ивановича Лажечникова – автора известных исторических романов, снискавшего славу «отечественного Вальтера Скотта». Его роман «Ледяной дом», действие которого разворачивалось во время царствования Анны Иоанновны, даже был переведен на французский Александром Дюма-отцом. Трагедия «Опричник», написанная в 1842 году, сначала была запрещена цензурой, вероятно, за попытку вывести Ивана Грозного на сцену[330]. Премьера состоялась лишь спустя четверть века сначала в Санкт-Петербурге, а затем, 6 октября 1867 года, на сцене Малого театра в Москве. Чайковский, который в это время находился в Москве, скорее всего, видел один из спектаклей.

На этот раз либретто композитор решил писать сам и создавал его параллельно с музыкой. Работа длилась два года. Когда опера была закончена, Чайковский представил ее в Дирекцию Императорских театров, а затем лично присутствовал на заседании Музыкального комитета, на котором опера была одобрена для постановки практически единогласно.

После неудачи с «Ундиной», которая была сначала принята Дирекцией Императорских театров, а потом было отказано в постановке, Чайковский беспокоился о судьбе «Опричника». Петра одолевали тяжелые мысли, которыми он делился с другом Иваном Клименко: