Петр Чайковский полностью

Сам Чайковский спустя годы вспоминал работу над «Снегурочкой»: «Это одно из любимых моих детищ. Весна стояла чудная: у меня на душе было хорошо, как и всегда при приближении лета и трехмесячной свободы. Пьеса Островского мне нравилась, и я в 3 недели без всякого усилия написал музыку. Мне кажется, что в этой музыке должно быть заметно радостное весеннее настроение, которым я был тогда проникнут»[321].

Способствовал ли приподнятому весеннему настроению Чайковского вернувшийся в Москву Эдуард Зак, – неизвестно. Лето у Петра Ильича было активное, он уже третий год подряд смог посетить и семейство сестры в Каменке, и друга Кондратьева в Низах, и Шиловского в Усове, а также совершил путешествие в Европу. В Дрездене Чайковский встретился со своим издателем Петром Ивановичем Юргенсоном – с ним и его женой Софьей Ивановной композитор совершил путешествие в Италию. Во время летнего отпуска Петр продолжал работу над еще одним своим произведением – фантазией «Буря» по драме Шекспира[322]. Не сохранилось никаких свидетельств о том, как складывались отношения Чайковского и Зака в это время. 2 ноября 1873 года девятнадцатилетний Эдуард Зак застрелился.

Когда отношения Чайковского с Заком стали близкими и насколько близкими, сказать сложно, так как никаких свидетельств не осталось. Но то, что молодой человек стал для Петра сильнейшей душевной привязанностью, – бесспорно. Для Чайковского смерть близкого человека, о котором он так заботился и опекал, произвела глубочайшее впечатление. Через несколько дней Петр пишет о трагедии, не называя имени, издателю Василию Васильевичу Бесселю: «Я теперь нахожусь под впечатлением трагической катастрофы, случившейся с одним близким мне человеком, и нервы мои потрясены ужасно. Ничего делать я не в состоянии»[323].

Неизвестно, были ли друзья и другие близкие люди у Зака, но именно Чайковский сообщил Рафаилу Кёберу о смерти кузена. Эта новость застала его уже в Йенском университете. Оттуда Кёбер прислал Петру Ильичу письмо, в котором рассуждает о причинах случившегося с Эдуардом:

«Тысяча раз благодарю Вас, мой добрый друг, что Вы сняли камень с моей шеи и ответили. Теперь я очень покоен и счастлив, насколько это возможно, сам ужасно извелся об Эде. Страшно вспомнить о нем. Последний раз, как я его видел… он мне сказал, что его жизнь не может иначе кончиться как насильственной смертью. Эти слова были сказаны с такой горечью, что глубоко запали мне в душу и подтвердили мое давнишнее предчувствие. Открыв Ваше письмо, первое слово, которое я прочел, Эдуард, и мне было достаточно этого, чтобы угадать остальное. Как последовательно развивалась его жизнь, чтобы кончиться катастрофой!

Год от году она становилась безотрадной и пустой, пока он наконец увидел, что тот род деятельности, к которому его готовили от рождения, его удовлетворить не может. Он насильственно вышел из колеи, развился слишком самобытно для того, чтобы приложить свое развитие к делу. Он жил в каком-то отдельном мире и был слишком мало подготовлен к какой-либо деятельности, подходившей под его умственные требования. Он сам с колыбели носил в себе зачатки этой грустной смерти, а я только был сильным орудием, которое ускорило ее. Я себя во многом могу обвинить. Я поссорил его с отцом, взял его из дома, я первый показал ему другой мир, и этим всем погубил его раньше. Я не думаю, чтобы Вы имели больше меня в чем-то раскаиваться. Во всяком случае, не будь нас, были бы другие причины и то же следствие. Всматриваясь в такую жизнь, как жизнь нашего милого Эди, можно сделаться полнейшим фаталистом. Да послужит нам то утешением, что ему теперь лучше, чем нам. <…> Ни горы, ни закат солнца, ни море, ни весна не могут вполне вознаградить нас за тоску и за все страдания, которые мы перенесли в прошлом»[324].

Вскоре после случившегося Петру Ильичу написала мать Зака:

«Милостивый Государь, Петр Ильич!

Я узнала из газет о несчастье, которое случилось с Эдуардом 2го ноября 1873 года. Как Вы единственный, который может знать причину, которая заставила его посягнуть на свою жизнь, прошу Вас покорнейше написать мне все, что Вы об этом происшествии знаете, что его побудило на этот поступок.

Я Вас прошу и умоляю Вас, как несчастная мать, напишите, где он похоронен, и поставьте на его могилу какой-нибудь крестик. Он родился 1854 года 13 дня.

Еще большую просьбу я за Вас имею, если Вам возможно получить свидетельство, что дочь моя Александра… училась в консерватории и может преподавать уроки музыки, то прошу Вас покорнейше мне таковое выслать.

Не имеете ли Вы или Г[осподин] Кёбер портрет Эдуарда, вышлите мне его, пожалуйста.

Надеясь на Вашу доброту, я осмеливаюсь так много у Вас просить. Вы мне это простите.

В надежде, что Вы мне во всем этом не откажете остаюсь к Вашим услугам готовая

Caroline Sack»[325].