Парни, чувствуя себя защитниками слабых подруг, готовы были сию секунду вступить в бой с мужиком, но мужик, освещенный полным светом Луны, лишь громко сглотнул и прохрипел:
– Подайте убогому! – и протянул почернелую от грязи лапу.
– Ты не сказал, господа! – высокомерно заявил один юноша.
Мужик послушно поклонился:
– Хорошие господа, подайте!
– Ей богу, – презрительно процедил юноша, обращаясь к товарищам, – будто и не было на дворе советской власти.
– Ты хотя бы читать умеешь?
Мужик смекая, что к чему, тут же потупился:
– Безграмотный я!
– Видите! – возмутился юноша, но подаяние подал.
Несколько мятых десяток обрадовали мужика настолько, что он заплясал.
В ту же ночь, истопив баньку, и как следует напарившись, он переодевшись в чистое, решил-таки расчесать бороду. Аккуратно разложил на столе газетку, взял крупную расческу-щетку и приступил. Через несколько минут газета скрылась под грудой мусора, тут было все, и птичьи перья, и соринки, и соломинки, даже куриная косточка.
Увидев все это «великолепие» сам себе иронически улыбаясь и подмигивая, он обронил:
– И как это я еще воронье гнездо не вычесал, не пойму!
Бороду вместе с шевелюрой мужик начисто сбрил и заваливаясь спать на давно оставленную кровать, пробормотал:
– Воскрес к новой жизни, нищеброд!
Нищеброд спал, когда солнечные лучи, пробившись сквозь пыльное стекло мутного окна осветили стол с неприбранной посудой, с прожженными во многих местах дырками от сигарет, загаженной серой скатертью, усеянной пустыми бутылками. На столе паслась синица, выискивая хлебные крошки:
– Что, Варька, – приветствовал ее проснувшийся нищеброд, – тараканов всех переловила?
Синица ответила ему согласным присвистыванием.
Скрипнула дверь и на порог взошел человек. Нищеброд критически его оглядел. Человек просипел:
– Выпить чего осталось?
– В углу, грамм сто нацедишь! – кивнул нищеброд.
Человек метнулся в угол, послышалось бряканье, бульканье и довольное бормотание.
– Вымыться бы тебе? – спросил нищеброд.
– А то как же! – отозвался человек.
Вскоре, объединенными усилиями, они вымели мусор из избы, прибрались, протопили печку и, закурив, уселись на чистом крыльце:
– Что, Павлуша, живем? – спросил нищеброд у человека.
– Живем! – кивнул Павлуша и обращаясь к нищеброду, горячо заговорил. – Ты вон и прическу поменял, теперя все твои думалки будет видно!
– Поумнею, – согласился нищеброд, – знамо дело, у лысых от мыслей волосы не растут! Коль лысый, стало быть, умный!
Павлуша льстиво рассмеялся:
– Может, ты теперя в депутаты подашься? А меня помощником возьмешь, я тоже облысеть готов!
– Может! – кивнул нищеброд, широко улыбаясь и выставляя на показ один-единственный зуб.
– Главное, разбогатеем, ничего не деламши, – мечтал Павлуша, – а, Давыдыч?
Тут надо сказать, у нашего нищеброда было имя. По паспорту его звали Иннокентием. Но отчего-то возненавидя это имя, он сам себя перекрестил, называясь везде и повсюду именем отца – Давидом. Так и пошло Давид, Давыдыч.
Приятель его Павлуша жил на свете «богатым» наследником дедовского дома. Дом был старинным – большой, когда-то добротный, но теперь почти разрушенный. На огромном, в десять комнат, доме проржавела крыша, бревна в стенах прохудились, стены осели и кое-где выпячивались, угрожая завалами. В самом доме никто не жил, там хозяйничали крысы. Единственный наследник, бледный, худющий от недоедания, вольный человек, Павлуша обосновался в тенистом заросшем яблонями и вишнями саду. Он облюбовал себе под жительство баньку, где маленькая печка не дымила и пожирала не так много дров, как это было бы в доме, там три печки и дымили, и жрали дрова, а тепла не давали нисколько.
Летом Павлуша спал вволю, вставал поздно, кипятил угольный самовар, пил чай, кружек десять, он чай любил и брел на берег Волги. Нередко компанию ему составлял лохматый черный пес. Опираясь на палку, подвязав руку тряпками, будто сломанную, Павлуша ковылял к отдыхающим и, протягивая другую, «здоровую» руку жалобно подвывал о своей инвалидности.
В нытье Павлуше не было равных. Оглядев его помятую одежду, заметив «сломанную» руку, отдыхающие давали мелочи, делились пивом и сухариками.
Павлуша возвращался к себе домой. Деньги откладывал на голодную зиму, когда подаяние подавали плохо, обедал, чем придется.
Пес в еде не нуждался, он охотился на крыс и преуспел в деле убийства хвостатых разбойниц получше любого хорька.
Иногда, правда, вылазки Павлуши на пляж заканчивались большой удачей. Пес выкрадывал у зазевавшегося отдыхающего барсетку или кошелек, он хорошо соображал, с добычей убегал в дом, где прятался посреди бесчисленного хлама, ожидая своего хозяина.
На нежданное счастье в виде сотен, а то и тысяч рублей Павлуша закатывал банкет, где пес наедался впрок, словно медведь, наращивая сало на холодные дни голода и отчаяния. Давыдыч с удовольствием участвовал в общем застолье и ручная синица, вполне довольная жизнью, лакомилась из его рук, уплетая тонкие ломтики сала, до которого все четверо были большие охотники.
