Через некоторое время, объединенные общим документом на дом, Давыдыч и Павлуша оказались в поселке, под городом, где кое-где еще сохранились деревянные тротуары, но чинили и заменяли прогнившие доски сами жители. Жители подметали и спрыскивали водой тротуары, чтобы под жарким летним солнцем доски не растрескались. Жители громко скандалили, не давая заменить дерево на асфальт. И их можно было понять, на соседних улицах, где народ не боролся за деревянные тротуары, новенький асфальт кое-где даже провалился и вспучился под напором корней деревьев.
Дом оказался славным, очень крепким, с кирпичным фундаментом. Давыдыч немедленно затопил печь. Он сидел на скамеечке, перед открытой заслонкой жарко растопившейся печи, зачарованный пляской огня. Отблески пламени танцевали на его лице, выхватывая то задумчивую улыбку его, то смеющиеся добрые глаза, то деревянную трубку, что он нашел в доме. Трубку Давыдыч туго набил табаком, что купил в сельпо и курил, прищуриваясь, пуская клубы дыма в дрожащее зарево жерла печи. На плече у Давыдыча сидела ручная синица, Варька, рядом примостился черный пес Павлуши. Ну, а сам Павлуша, что же?
– Ты не поверишь! – радостно прихлопывая в ладоши, воскликнул Павлуша, вбегая в двери избы. – Устроился на работу!
– Кем? – удивился Давыдыч.
– Пастухом! Буду коров пасти! А зимой в коровнике скотником работать, зато всегда при молоке!
– И то дело! – кивнул Давыдыч, одобряя приятеля.
– Так ведь это еще не все! – вскричал, радуясь Павлуша. – Лесники им тут требуются!
Давыдыч вскочил, недоверчиво вглядываясь в сияющие глаза друга:
– Ну, да?
– Да, да, пойдем скорее в леспромхоз, я тебя там уже зарекомендовал!
И друзья, отчаянно спеша кинулись навстречу новой жизни…
Он бежал, подскакивая, размахивал руками, лицо его посекундно дергалось в гримасах.
Наконец, остановился, едва переводя дух. Раскачиваясь взад-вперед, схватил себя за голову, что-то забормотал и бросился вперед. Через мгновение слепо ударился головою о стену дома, отлетел, пошатнулся и снова устремился к стене, а ударившись, повалился на землю, воя и обливаясь слезами.
Случайные прохожие останавливались, озадаченно глядя на плачущего, не зная, что делать. И тут плотный коренастый человек с копной рыжих волос, хмурый, недовольный вниманием толпы подошел к истерику. Поднял его и потащил прочь. По дороге он оглянулся на растерявшихся зрителей и одарил их настолько свирепым взглядом, что люди поежились и тут же разбрелись по своим делам.
Истериком оказался пьяненький художник по прозвищу Коленька. А товарищем его, тенью следовавшим за Коленькой, родной брат Серега.
Коленька порывался из рук брата, тяжело дыша, он вырывался, но Серега оставался непреклонен.
Наконец, Коленька сдался и тяжело повис на руке у брата. У него были большие страдальческие глаза и изящно очерченный рот. Он постоянно вздрагивал и испуганно глядел вокруг.
Более трусливого человека, чем Коленька было бы трудно сыскать на всем белом свете. Он боялся всего. Улицу не мог перейти спокойно и, если не было перехода со светофором, он искал, где есть. Для того долго шел по тротуару, а переходил только с народом, один никогда, всегда стоял и ждал пока кто-нибудь из людей не подходил.
Боялся автобусов, автобусы ездили иногда непозволительно быстро. Передвигался Коленька только на троллейбусах и на трамваях, потому что они, по его мнению, ездили медлительно.
Темноты он не переносил и спал с настольной лампой.
Боялся собак и мальчишек, даже кошек обходил далеко стороной. Собаки могли напасть и искусать, мальчишки могли бросить камень летом или снежок зимой, ну, а кошки, по его мнению, могли исцарапать. Но особенно сильно Коленька боялся пьяных людей, хотя и сам пил. Но пил всегда в одиночестве, дома и при этом нервно оглядывался на людную улицу за окном, будто ожидая, что вся эта улица вместе с народом вот сейчас влезет к нему в окошко с угрозами и агрессией, пил он, чтобы избавиться от страха и стать хотя бы немножко посмелее.
Однажды, к нему привязались двое пьяных. Один уже достал нож, а другой угрожал палкой. Коленька попытался убежать от них, но пьяницы быстро догнали, прижали к стенке, обдавая тошнотворным запахом перегара. Он панически трясясь вдруг выдал такую высокую ноту, что пьяницы отшатнулись от него. А, когда он, ободренный их реакцией, завизжал, будто девчонка, они вообще его бросили и отошли, изумленно глядя и Коленька дал деру.
Он боялся лифтов, потому что они могли застрять. И на свой седьмой этаж поднимался пешком, рассказывая своему мрачному брату, как это полезно для здоровья. Брат смотрел угрюмо и не верил Коленьке.
