Сердце зашлось: та самая, та самая. Теперь нужно было отыскать послание от папы. Она сдвинулась в сторону, чтобы лучше рассмотреть плакальщицу, и угодила в какую-то яму. Под ногами чмокнуло, расползлось, и Полина неожиданно оказалась на земле. А следом –
В черепной коробке заметалась тревога. Как бы не сгинуть тут, в чужой провалившейся могиле. Какая нелепая смерть, не то что в трамвае! Полина потянулась к плакальщице, чтобы уцепиться. Перчатка, разбухшая и осклизлая от мокрой грязи, соскользнула с мрамора. Стянув ее зубами, Полина предприняла вторую попытку. Чувствуя во рту вкус кладбищенской земли, она вцепилась в белоснежный локоть.
Руку пронзила острая боль. Прорезав изнутри подушечки пальцев, она покатилась вверх по предплечью. И выше, выше. Набухли и запульсировали вены на шее. В глазах заискрило, к ушам будто прижали гудящие морские раковины. Пелена, похожая на снежную вьюгу, застлала разум. Полина захрипела, скорчилась, и рука сползла с мрамора.
Призраки не обитали на кладбищах. Тут не умирали – сюда приезжали мертвыми. Но сейчас здесь точно был потусторонец. Сильный, пугающий. Не такой, как другие. Полина, сквозь боль и ужас, ощущала его присутствие.
Магия бессильно бесновалась в теле, и Полина проваливалась все глубже. Теряя сознание, она почувствовала, как кто-то схватил ее за воротник и потянул вверх. Последнее, что увидела Полина, был скалящийся желтоватый череп.
Пахло сырой развороченной землей. В руке электричеством гудела магия. Боли не было.
Взгляд прояснился, и Полина увидела у себя перед носом буквы и цифры. Не сразу, но надпись обрела смысл: «Софiя Григорьевна Бѣлявская. 1888–1913». Приподнявшись на локте, Полина поняла, что все еще находится на кладбище. Она лежала прямо на плакальщице, а имя и дата были высечены на основании. Снег успел покрыть одежду густым слоем, будто в попытке превратить траурный наряд в подвенечный. Земля вокруг выглядела так, словно над ней потрудились разорители могил.
Почувствовав на себе чей-то взгляд, Полина резко обернулась.
На снегу, чинно сомкнув колени, сидела девушка – по виду лет на пять-семь старше Полины. В белом воздушном платье путались иссохшие лепестки цветов. Темные кудри ползли по плечам. Серые глаза казались кусочками петербургского неба, взятыми у города взаймы.
Полине не понадобилась ни секунда, ни даже ее половина, чтобы понять, кого напоминает девушка – помимо Офелии. Мысль, посетившая голову, была невозможной. Тугой ужас, точно ремень, стянул виски и лоб. Полина села, опустив ноги на землю.
Она не знала, как звали маму. Отец не произносил ее имени. Лишь иногда, пропустив один-другой стакан торфяного, сетовал Ипполиту Аркадьевичу: «Вначале мудрость покинула ее, а потом наш дом».
Мудрость.
– Вы? – остаток вопроса застрял в горле.
– Как он там? – томно спросила София, склонив голову набок.
– Кто, папа?
– Нет. Сашенька. – Прочитав непонимание в глазах, она добавила: – Блок. Разве ты не любишь его? В тот единственный раз, когда Павел навестил меня, он сказал, что тебе передалась не только моя внешность, но и страсть. Удивительная призрачная генетика. Так он сказал.
Полина закусила изнутри щеки. В голове тяжело ухало: «Невозможно. Невозможно».
Кое-как собравшись с мыслями, она прокашлялась и поддержала разговор:
– Блок здесь, на Волковском.
Дата смерти Софии Белявской прямо указывала на то, что она не застала перезахоронение поэта.
На что еще она указывала, Полина решила пока не думать.
– Знаю. – София улыбнулась ей, как маленькой девочке. – Я часто посещала Сашеньку и сотню раз перечитывала записки того литературоведа, как бишь его? Который держал Сашин череп. Держал в своих руках! – Она содрогнулась, но не от брезгливости. – И не просто держал, а выковыривал из его глазниц прах, приняв его за землю. – Она пошевелила пальцами в воздухе, словно повторяя движения Максимова – того самого литературоведа, которого Полина, конечно, тоже читала. – Я, право, хотела застрелиться на Сашенькиной могиле. Как та, с похожей фамилией, которая убила себя у Есенина. А потом подумала, что не хочу выглядеть сумасшедшей. – По лицу пробежала странная иронично-горькая гримаса. – Да и Павел вконец бы расстроился.
Полина вдохнула, глубоко-глубоко, до боли в легких, и спросила:
– Кто вы, София Григорьевна?
Девушка поднялась и закружила по снежному покрывалу, не оставляя следов. Белое крошево не касалось ее, оставляя локоны темными и сухими, а платье – воздушным.