Я не рассказала о пане Бартоломее еще кое-чего. Он обладал редким даром понимать птиц. Особенно ворон, грачей, галок и воронов, которые постоянно появлялись на его террасе и воровали то, что ему с таким трудом удавалось вырастить. Можно сказать, это происходило с разрешения пана Бартоломея, потому что аппетит, с каким пернатые поедали его помидоры сортов «янтарный», «самурай» и «бычье сердце», он расценивал как высшую похвалу своим садоводческим способностям. Птицам удавалось секунд за пятнадцать разделаться с целым помидором, а это значило, что он — сладчайший, вкусный, попросту идеальный. Самым прожорливым из птиц был Эдвард — большой и необычайно умный грач. Время от времени, когда пан Бартоломей возвращался домой, Эдвард слетал с верхушки елки, росшей в саду, и начинал прохаживаться перед дверью, переваливаясь с боку на бок. Словно хотел сказать: «Сам наверняка ел сегодня что-то вкусное. А о друге, конечно, не подумал?!» Тогда пан Бартоломей, умевший, как я уже говорила, понимать птиц без слов, доставал из кармана какие-нибудь фисташки или изюм и кидал их Эдварду. Тот хватал добычу, прежде чем она успевала упасть на землю, и улетал. Через несколько минут он возвращался, почти всегда с подарком в знак благодарности — с каштаном или оброненной кем-то блестящей брошкой, а иногда и невероятно красивой крышечкой от бутылки. Пан Бартоломей всегда благодарил и прятал подарок в специальную коробочку, которую держал на террасе.
В тот день, когда на Карской появился усатый тип, Эдвард как раз сидел на заборе на противоположной стороне улицы. Как и пан Бартоломей и Эвзебий, он с первого взгляда почувствовал неприязнь к Вертихвосту. Пришелец ему очень, очень не понравился. И когда тот скрылся в кустах, а Эби поспешил за ним, Эдвард взмыл высоко в небо и наблюдал сверху. Потом, когда усатый вышел из кебабной с олеандром в обнимку, а Эвзебий удирал от конопатого мальчишки, грач опустился на крышу кебабной и заглянул внутрь через небольшую трубу. То, что он там увидел, было так страшно, что в первую минуту он в ужасе отскочил. Но потом пригладил клювом вставшие дыбом перья, поднялся на трубу и пролез внутрь. Возвращаясь вскоре тем же путем, он нес в клюве загадочный продолговатый предмет.
Тем временем пан Бартоломей сидел себе за столом и писал на компьютере кулинарную рецензию, которая через два дня должна была повергнуть в отчаяние владелицу одного известного ресторана. Рецензия звучала так:
«Ресторан „Империя вкуса“ должен называться „Даже собака к этому не притронется, а если притронется, то сдохнет“. Давно я не пробовал ничего столь отвратительного, как их суп капучино из свеклы с каплей малинового варенья. Суп, который должен быть легким, сводить с ума едва уловимой ноткой сладости, которую перебивает грубоватый аромат овощей, по вкусу напоминал протухшую, да еще и недоваренную, свеклу. Овощные котлеты в соусе из шампиньонов невозможно описать приличными словами, а неприличных я не употребляю, поэтому промолчу. Последним же гвоздем, вбитым в крышку гроба, стал десерт — груши „Прекрасная Елена“. Испортить такое совершенное создание природы, как этот чудесный фрукт, действительно сложно. Однако повару „Империи вкуса“ и это удалось. Я получил не грушу, слегка проваренную в ванильном сиропе, а извлеченные из банки останки груши, которые последние десять лет, очевидно, хранились среди запасов датской армииииииииииииииииииииииииииииииииииии…»
Палец пана Бартоломея опустился на клавишу «и» — и так на ней и остался. Потому что непримиримый кулинарный критик заметил в окнах дома напротив какое-то движение. Пани Элиза Пешеход поправляла макияж, сидя за кухонным столом. Пан Бартоломей засмотрелся и погрузился было в раздумья, но тут же очнулся, потому что увидел кое-что еще. Перед калиткой пани Элизы стоял тот самый отвратительный усатый тип, Тадеуш Вертихвост. Поскольку в руках он держал горшок с олеандром, на кнопку звонка ему пришлось нажать подбородком…
— Повтори еще раз, — велела Зазнайке пани Патриция, — как ты собираешься добыть масло с кухни пани Пешеход.
Молодая куница сосредоточенно отрапортовала:
— Я начну с того, что обезврежу Тяпу. Подброшу ему через забор вот это лакомство, — она подняла лапку, в которой сжимала связку колбасок, пару дней назад украденных у одного из жителей Карской улицы. — Пес — обжора, поэтому он набросится на колбаски, а я тем временем запрыгну на трубу. По трубе заберусь на карниз под кухонным окном и — оп! — на кухонный стол. Схвачу масло — и дёру.
— А что ты сделаешь, если Тяпа тебя заметит?
— К этому я тоже готова. У меня в сумке есть рогатка и собачье печенье, которое я вчера стащила в супермаркете. Если Тяпа погонится за мной, запущу в него печеньем, он примется жевать, а я удеру.
— Превосходно. Иди, только будь очень осторожна.