– Ты в порядке? – Алонзо стоял с моей сумкой и гитарным чехлом на плечах. Рита, должно быть, забрала их из машины.
– Нет, я не в порядке.
– Глупый вопрос. Позволь перефразировать: ты пришел в себя?
Я ничего не говорил.
Он выбил сигарету из потрепанной пачки и предложил мне. Я покачал головой.
– Я знаю, сейчас ничего не в порядке, – сказал он. – Но, по крайней мере, тебя не арестовали. – И затянулся дымом.
Я опустился на ближайшую скамейку. Он сел со мной.
– Я знаю, что это убивает тебя, – сказал Алонзо, – но ты должен пойти домой. Отдохни.
– Я не могу пойти домой. – Я выходил из ступора оглушительной боли. – Я не могу оставить ее, Алонзо.
– Ты должен, Джим. Сейчас. Посмотрим, что будет позже.
– У Теи нет потом.
Наши глаза встретились, и он вздохнул.
– Я знаю. – И обнял меня, притягивая к себе. Сначала я сопротивлялся, а затем обмяк.
– Я держу тебя, сынок, – сказал он. – Держу тебя.
Я закрыл глаза и позволил ему разделить мои страдания, те, что я больше не мог выносить. Через некоторое время я выпрямился, вытер глаза плечом.
– Мой грузовик в Нью-Йорке.
– Я тебя подвезу.
Он отвез меня в мой дом на Бунс-Милл и остался там. Мы выпили пару бутылок пива и долго разговаривали, пока меня не свалило истощение.
– Я возвращаюсь в больницу, – сказал Алонзо, поднимаясь на ноги. – Держи свой телефон под рукой. Если что-то изменится, я дам тебе знать.
– Спасибо.
Мы пожали друг другу руки, а затем он похлопал меня по щеке.
– Ты хороший человек, Джим. Один из лучших.
Его слова отскочили от моего сердца. Я нарушил свое обещание Тее. Ничего хорошего в этом не было.
Несмотря на усталость, я лежал без сна, мои нервы горели. Я держал свой телефон близко, ждал, но никаких сообщений не приходило. Я встал и выпил еще пива.
Опять ничего.
«Иди туда. Вломись. Сражайся за нее».
И наверняка попади в тюрьму.
Мне нужно было быть рядом с Теей, иначе я бы сошел с ума. Я начал открывать футляр для гитары, но так и замер. У меня не было никакого желания играть – было бы адски больно бренчать и вспоминать, как Тея смотрит на меня в том баре в Нью-Йорке, ее глаза блестят и полны любви.
Я все равно поднял инструмент, потому что у меня остались воспоминания – даже если они осколками ударили меня в сердце. Вскоре у Теи их не будет. Я был обязан чувствовать их. Помнить.
«Помни нас… когда я не смогу».
Я открыл футляр.
Кусок сложенной бумаги с моим именем лежал на гитаре. Я развернул его дрожащими руками. Логотип «Артхауса» красовался в верхней части записки.
