Веки отяжелели, в ушах гудело, сердце отстукивало тяжелые удары, точно из последних сил…
Очнулась она к полудню. Единственное окно со вставленными кое-где цветными стеклами, сильно запыленное, едва сдерживало сноп солнечных лучей. Свет мешал сообразить, где она. С трудом, но девушка узнала комнату нового знакомого и вспомнила, что предшествовало сну. Откуда-то снизу доносился шум, перекрикивание, топот. С памятью вернулась тревога, сердце вновь бешено забарабанило.
Вскочив, она кинулась к окну.
– Ах!
У крыльца стояли гарнизонные – швейцарские наемники. Они поочередно заходили в каждый из домов, по-видимому, для обыска. Разумеется, столь бесстыдное вторжение вызывало массу недовольства со стороны здешних обитателей: они бранились почем свет стоит, горожане размахивали кто кочергой, кто вилами, горожанки – более благоразумные – пытались усмирить мужей. Не было необходимости спрашивать о том, что именно искали солдаты: безусловно ее!
Судорожно схватившись за подоконник, Мадлен соображала, куда деться: прежний способ – через окно – действительно не подходил. В отчаянии она поглядела на дверь.
И словно под силой ее взгляда та распахнулась, впуская в изумрудного цвета колете дворянина. Это ведь ее ночной спаситель, протрезвевший Дон Кихот! Девушка поразилась столь невероятной метаморфозе, произошедшей с Гарсиласо. Он уже успел сменить пестрое тряпье на платье более приличное и теперь походил не на бродягу-скомороха, а на достойного вельможу.
Гарсиласо подлетел к столу, открыл один из вместительных ящичков и вынул кусок серого полотна.
– Быстро наденьте, – приказал он, швырнув его к ногам девушки, и вновь было дернулся к двери. Но, сделав шаг, Гарсиласо вновь обернулся и окатил Мадлен недовольным взглядом. Ни слова не сказав, он с силой рванул ее воротничок. Тонкий муар лифа не выдержал.
– Это будет мешать, – пояснил он, указывая на жесткие прутья женского воротничка, ранее украшавшего ее платье. – Юбки тоже. Скорее! Может, удастся ее куда-нибудь деть.
– О! Это не так легко… – пролепетала девушка, съежившись и пряча полуобнаженную грудь за скрещенными руками.
Гарсиласо профырчал под нос какое-то ругательство и принялся со всей силой срывать с Мадлен ткани, пока та не осталась в одной сорочке. Не без ужаса она заметила, как загорелись глаза цыгана при виде ее голых ног и плеч. Он успел потянуться губами к шее, оскалиться, рассмеяться, точно над удачной шуткой, затем вновь посерьезнеть и прошипеть недовольно:
– Одевайтесь же. Чего уставились? Время, время! Гельветы не станут ждать, пока вы завершите туалет.
Серым куском полотна оказалась монашеская ряса, и девушка, дрожа, нырнула в нее.
Тем временем Гарсиласо содрал с одной из стен обивку, к удивлению Мадлен, обнажив изображение креста и, схватив ее за руку, резким движением заставил упасть на колени перед распятием.
– Спрячьте ваши волосы, барышня. И молитесь… Я надеюсь, вы католичка?
Опустив капюшон по самые глаза, она скрестила руки и с жаром принялась заклинать о спасении Бога, которого так рьяно упрекала, в которого не верила и презирала. В монастыре она была вынуждена скрывать ненависть к идолопоклонничеству. Здесь ей незачем было притворяться – молитва лилась бурным потоком из сердца.
Тут же в комнату ворвались четыре солдата и без всякого предупреждения принялись шуршать бумагами на столе и выдвигать ящички. Верно, ищут что-то определенно мелкое, какую-то вещь или бумагу, что часто случалось в это время… но никак не ее! Склонив голову, Мадлен попыталась выглянуть из-за ниспадавшего на лицо капюшона.
– Guten Morgen, Herren! Was suchen wir f"ur diesmal? (
– Не трхудитефсь, каспадин Пешо, ми прэхрафсно кафарим по фрхансуски, – ответили ему.
– Ja, Ja, ich sehe, aber Deutsch ist f"ur mich auch Muttersprache. Ich bitte sie um Erlaubnis mit Ihen Deutsch sprechen. Ich will seine wunderbaren Tone genieen (
Солдаты не обратили внимания на внезапный приступ Гарсиласо наслаждаться дивными звуками немецкого, который, по его словам, являлся ему столь же родным, как и господам солдатам.
Гарсиласо не растерялся и приступил к вопросам.
