Следующим утром путники покинули Кенуа-ле-Конт и двинулись к Монсу, который совсем недавно выдержал тяжелую осаду, но так и не был отбит братом Оранского – ныне покойным Людвигом Нассауским. Не дождавшись помощи Вильгельма, в сентябре позапрошлого года тот бежал с остатками армии на север, а испанцы полностью завладели городом. Стоит ли говорить о печальной участи горожан, которых насчитывалось теперь не более нескольких сотен.
Дорога вела через Бовэ и Женли. Словно грозное предзнаменование под низким, затянутым тучами небом распростерлись опустошенные деревни, безжалостно вытоптанные поля, сожженные церкви, разрушенные фермы. Холодный, гонимый порывистыми ветрами воздух был пропитан порохом и смертью. Земля, где теперь все достояние заключалось в верещатнике и пустынных польдерах у берегов, обагренная кровью и опаленная огнем войны, бушующей здесь уже полсотни лет, земля бургундских фламандцев, некогда цветущая, превратилась в обглоданную кость. Фламандские пейзажи, изображенные на гравюрах множества книг, и каковые Мадлен всегда с наслаждением рассматривала, было не узнать. Старание художников приукрасить родные просторы не могло вознестись столь высоко, что картина становилась противоположностью оригиналу. С тех пор, как император Карл, раздав владения преемникам, покинул залу, опираясь на плечо Вильгельма Оранского, от знатной доли пирога, именуемого былым величием Священной Римской Империи, остались лишь жалкие крохи.
Карл V, чьим воспитателем был фламандец Адриан Флоренц Бойенс – в будущем папа Адриан VI, не мог не испытывать любви к нидерландцам, среди коих провел детство и юность, и более близок был к фламандской и итальянской знати, нежели к испанской. Самые отчаянные его полковники: принцы Оранские – Вильгельм и Людовик, граф Гаврский Ламораль д’Эгмонт, граф Горн – были нидерландцами, а маркиз Пескара и Андреа Дориа – итальянцами. В равной степени он отдавал должное народам других провинций, уважал их права и правителей каждой области и умел находить с ними согласие.
Быть может, в силу того, что реформация не проявляла смелости, или, быть может, оная и не проявляла смелости именно благодаря тому что, император искусно лавировал меж обоими течениями церкви, однако в годы правления «его светлейшего величества» нидерландские провинции пребывали в мире. Император, в чьих владениях никогда не заходило солнце, император – божий знаменоносец, победивший самого Барбароссу и избавивший Атлантику от турецких пиратов, имел дивную способность войной приходить к миру. Но к концу властвования, когда из бравого русоволосого воина он превратился в дряхлого старика, страдающего кашлем и подагрой, когда неуемная жажда расширить границы и без того обширной империи сузилась до желания уединиться в монастыре и насладиться покоем, религиозная оппозиция все чаще давала о себе знать. Императору случалось принимать суровые меры. Доколь он не решился сложить с себя корону, ставшую слишком тяжелой для одного человека. Императорский престол перешел его брату Фердинанду, а испанскую корону получил единственный законный сын Карла – Филипп.
Филипп Второй Габсбург… О нем говорили, как о крайне жестокосердном, кровожадном, свирепом и даже одержимом самодержце. Будоража Европу, Фама разносила самые страшные слухи об убийствах, чудовищных тюрьмах и безжалостных карах, что король устраивал в борьбе против ереси или, дабы доставить себе удовольствие. А следом приходил в неистовую радость каждый раз, когда докладывали о ежедневных мятежах, каковые тотчас жестоко подавляли его солдаты и служители инквизиции.
Но так ли всегда правдива Фама? Молодой испанский монарх являл собой образ скорее вечного недовольства, чем страстной праведности, был скорее чрезмерным формалистом, чем страдал нервными расстройствами. В глазах многих власть испанского монарха стала ярчайшим образцом коварства церкви. Филиппа Второго величали «Всекатолическое Величество», перед ним трепетал сам папа, ибо он был б
Получив нидерландские провинции в качестве придатка к испанской короне – одного из самых благосостоятельнейших и процветающих придатков, ибо, сверх нидерландских владений, Испания располагала Миланом, Сицилией, Неаполем, обширными землями и сокровищами Америки, лучшей армией и лучшим флотом, – он не испытывал от этого и малой толики удовлетворения. Нидерландская знать, пустившая корни еще при Бургундских герцогах и пригретая некогда на груди Филиппа Доброго, словно гноившая плоть заноза, гордая, кичливая и непреклонная, приводила монарха в крайнюю степень раздражения. В то же время нидерландские земли приносили больше дохода в испанскую казну против всех вместе взятых Милана, Сицилии, Неаполя и призрачной Америки. А уж сколько поглощали лучшая армия и лучший флот!.. Но будучи родоначальником всех испанских предрассудков, будучи кастильцем от каблуков туфлей до кончиков волос, Филипп не желал приемлить тех, кого отец называл опорой империи.
