Эти слова, сказанные монахиней с бесконечным сожалением и болью, заставили Мадлен поглядеть на нее иначе. И не было сомнений, что эта девица двадцати или двадцати двух лет, находясь здесь, в сосредоточие отрады и благодати Господней, тоже невообразимо страдает. Быть может, в Пор-Рояле нет обычая предаваться грехам с «учителями любви», а настоятельница не хватается за плеть, когда, уцепившись за полу ее рясы, умоляешь не вести в «покои учителей любви», но изо дня в день монахиням приходится говорить одно и то же, слушать одно и то же, и думать об одном и том же, ибо, если мысли вдруг заведут несчастную в мир, к которому с детских лет обязана питать ненависть, но которого не знает, то отчаяние ворвется в душу, подобно порывистому ветру в распахнутое окно, и вихри его всколыхнут жажду жить, а не влачить существование рабы несуществующих благ. О, как страшна борьба меж частями рассудка, одна из которых служит предписаниям, а другая – телу! Нет на свете человека, который бы остался живым после столь страшной битвы. Тех, кто нечаянно касался проклятущей завесы над запретным, ждал очистительный огонь.
– Тебе есть куда идти? – спросила Мария. – Ах да! Кузен твой совсем заждался у ворот – сутки не покидает своего поста. Ну, вот и замечательно. Твою одежду почистили и залатали. Лети, птичка! Горе долго не живет в сердцах столь юных. А настоятельницы нашей сейчас нет. Когда вернется, я придумаю, что ей сказать.
I.Cuius regio, eius religio
Маневр Гарсиласо можно было счесть за безумную выходку. Мадлен он велел облачиться в пышное траурное платье, которое невесть откуда раздобыл, сам вновь нарядился в лохмотья и бубенцы, сменил черного иноходца на белую кобылицу, и полный заговорщицкого воодушевления предстал пред вратами Пор-Рояльского монастыря. В дороге он не делал тайны из своих намерений и конечной цели пути. Останавливался у каждой развилки, не пропускал ни единого собеседника, во всех подробностях выкладывая, что сопровождает знатную девицу Кердей в Сен-Мало.
Балаган завершился внезапно, в самом центре шарторского леса. Через несколько минут спешных манипуляций Мадлен приняла обличие пажа, наглухо укутанного в холщевую накидку. От облика скомороха Гарсиласо не осталось ни следа, теперь он вполне мог сойти за путешествующего негоцианта. На одном из шартрских рынков цыган приобрел у старой гадалки несколько винных бутылей, явно вино не содержащих. В сосудах оказалась темно-серая краска, которой он наскоро выкрасил свою белую кобылицу.
– Не хочу расставаться с моей Николетт, – объяснил Гарсиласо недоуменно взиравшей Мадлен.
Далее они проскакали более суток и на десятый день пути успели сделать крюк и прибыли в Эвре, дабы безмятежно начать путь, не опасаясь чьей-либо слежки или погони.
За спинами путников, покрывавших не менее пятнадцати лье в день, остались и Иль-де-Франс с живописными равнинами, и Пикардия с густыми лесами. Чудом не угодив в лапы бандитов, пробились они через компьенский лес, манящий и пугающий, где когда-то взяли в плен Орлеанскую Деву. Застряли на целый месяц в Нуайоне, который Гарсиласо покинул, вновь нацепив костюм скомороха. Перемахнули Сомму, что питает своими водами пролив Ла-Манш. Став жертвами фальшивомонетчиков в Като-Камбрези, спасались бегством от солдат и опрометью неслись до самого Камбре, древнего, как мир, города на реке Шельде. И только когда добрались до Кенуа-ле-Конта, замедлили ход и смогли оглядеться. Измученные погоней лошади едва переступали копытами, роняя изо рта на землю хлопья пены.
