Белобрысый толстяк (под слоем жирка у того имелись накачанные мышцы), трясший его за плечи, не услышал ничего. Лишь обрадовался нежданному пробуждению пленника. Ухватил мальчишку покрепче и собрался присупить к новой стадии развлечения… Тамерлан небрежным жестом смахнул вцепившиеся пальцы, вскочил на ноги, развернулся и легко побежал вверх по склону карьера — не проваливаясь и не осыпая песок.
Толстяк, выпучив глаза, смотрел на свои руки.
Остальная троица — тоже.
Правая конечность вывернулась под неестественным углом, а на левой, казалось, образовался лишний сустав, из которого вылезли наружу два белых и острых осколка кости. Кровь ещё не потекла, и боль тоже пока не появилась.
Белобрысый несколько раз моргнул, не в силах поверить увиденному. Потом широко открыл рот и закричал…
10 августа, 12:26, лесная дорога
Лёшку Закревского
Он как раз вставлял очередной магазин — в левое плечо ударило, откинуло назад, впечатало спиной в нагревшийся на солнце валун. Несколько секунд Лёша просидел не шевелясь, пытаясь понять и сообразить, что же с ним происходит… Рукав намокал кровью, но не в ране дело, чиркнуло по касательной, вспоров мякоть, ерунда, проблема в другом: ЧТО ПРОИСХОДИТ?
Он уже понял всё — но никак не хотел признаться себе, что не было никакого Вуковара и никаких усташей, а стрелял он, скорее всего, в своих, в тех, кто ловил в лесу сбежавших бандитов…
Левая рука онемела, потеряла чувствительность, магазин никак не хотел встать на место, затем встал будто сам собой…
А потом Лёша понял, что всё не всерьёз, что сейчас упавшие поднимутся, живые и невредимые…
Это была игра, негромко сказал он вслух. Игра. И мы победили…
Стрельба прекратилась, торнадовцы притихли — и неподвижные фигуры, застывшие на песке в нелепых и уродливых позах, и живые, залёгшие в густом подлеске и напряжённо ловившие в прицелы малейшее движение, готовые разразиться новым свинцовым ливнем.
«Всё, сыграли в „Зарницу“ — знамя наше», — подумал Закревский, улыбнувшись мягкой улыбкой, которую в последние дни никто не видел на его лице.
Звенящая тишина постепенно наполнялась звуками: робко, неуверенно пискнула наверху какая-то пичуга, словно спрашивая: ну что, вы закончили треск и грохот? могу я наконец заняться своими делами? Справа и сзади послышался лёгкий, на пределе слышимости, шорох — один из торнадовцев решил отличиться и подкрадывался, старательно изображая Чингачгука…
Но всё было неважно, горн пропел и игра закончилась, пора снимать синие и зелёные повязки, возвращаться и со смехом вспоминать с врагами, снова ставшими друзьями, о перипетиях сегодняшнего боя, и вместе подтрунивать над неловкостью убитых в самом начале сражения — теперь воскресших и смеющихся со всеми; а вечером начальник лагеря поздравит победителей и старшая вожатая вручит героям картонные награды…
Лёшка медленно развернул автомат прикладом вперёд; что-то он должен был вспомнить, что-то важное, необходимое именно в этот момент и неуловимо ускользавшее… Наконец вспомнил, снова улыбнулся и произнёс вслух фразу из сочинения маленького, смешного, лопоухого Димки-Ослика, сочинения, когда-то, совсем в другой жизни, прочитанного ему Светкой: «У положительного героя должен быть большой пистолет, чтобы стрелять отрицательных. Иначе разве он герой?»
Последние слова цитаты прозвучали у Лёши неразборчиво — он осторожно, зачем-то стараясь не обжечь губы, сунул в рот горячее дуло, остро пахнущее сгоревшим порохом и раскалённым металлом; и быстро, не оставляя времени на сомнения и раздумья, надавил большим пальцем на спуск…
10 августа, 12:26, ДОЛ «Варяг», сосна над волейбольной площадкой
Невероятно, но Ленка Астраханцева услышала крик Светы.
Она подалась вперёд и попыталась разлепить веки, покрытые спёкшимся гноем. Последние несколько часов она молила об одном — потерять сознание, забыться, избавиться от пронизывающей всё тело боли; от безжалостного, сводящего с ума солнца; от муравьёв, неизвестно зачем проложивших тропу на вершину дерева и атакующих неожиданное препятствие; от неровностей ствола, стальными клыками впивающихся в измученный позвоночник. Пробитые ладони, как ни странно, не болели, она вообще не чувствовала рук, туго притянутых кожаным ремнём к могучим сучьям.
Ленка давно прекратила попытки ослабить путы или перегрызть и выплюнуть кляп. Ветер, сильный наверху, спасал её от летучих кровососов — но заодно и глушил старания позвать на помощь слабым мычанием…
Она дёрнулась всем телом туда, откуда пришёл скорей почувствованный, чем услышанный крик. Но ничего не увидела, слипшиеся веки пропускали лишь яркий свет полуденного солнца. Затем этот кровавый фон прорезала чёрная, стремительно расплывающаяся клякса и втянула в свой бездонный провал Ленку, сжавшуюся в комочек, в песчинку, в молекулу…
Астраханцева наконец потеряла сознание.
Умерла она спустя полтора часа.
