Не сновали с докладами о ходе боевых действий вестовые, не доносилось из палатки с красным крестом хихиканье девчонок-санитарок, пленные не доказывали, срываясь на крик, что их взяли «неправильно». Это было подозрительно.
Шедший впереди Миха резко замедлил шаг — идущий вторым Димка наступил на волочащееся по земле знамя «Бригантины».
Они пересекли полянку медленно. Настороженно.
Слон поднял полог штабной палатки — пусто. И нет
— Сдаётся мне, к нам заглянули гости, — спокойно констатировал Слон.
— Козлы-ы-ы, уроды-ы-ы, — провыл Миха, топча брошенное на землю синее полотнище. — Пока мы там… они тут, чмо болотные…
Кого он считал козлами, уродами и чмо болотными — «бриганов» или «варягов» — соратники Михи так и не узнали. Потому что в проёме палатки-госпиталя появился Дронт.
Он молча стоял внутри, в тени у самого выхода — из желта-бледный, со слипшимися от пота короткими волосами.
Камуфляжную куртку Дронт снял, и старый фартук, зачем-то им надетый, густо покрывали тёмные пятна. В безвольно повисшей левой руке виднелся непонятный предмет — странная конструкция из деревянной кругляшки с ладонь длиной и двух обрывков верёвки.
Дронт стоял, хрипло вдыхая и выдыхая воздух полуоткрытым ртом и молчал.
Они тоже молчали, расположившись правильным полукругом, центром которого стал вход в палатку. Никто не решался сделать последние три-четыре шага, что-то их останавливало. Может, давящая тишина, а скорее блуждающий, непонятный взгляд Дронта — похоже, он их не узнавал и вообще не мог сообразить, кто они, откуда и зачем пришли. Добытое с таким трудом знамя вдруг потеряло всякое значение, став грязной и никому не нужной тряпкой…
«Нанюхался, — подумал Укроп, — нашёл какой-то гадости в аптечке и нанюхался». Мысль эта доставила ему странное, почти радостное облегчение; но она отнюдь не объясняла окружавшего безмолвия и безлюдья, и Укроп первым нарушил молчание:
— А где все-то?
— Никого нет, — мёртвым голосом ответил Дронт. — Все ушли…
И Укроп отчего-то не стал интересоваться, куда ушли и зачем. Он подозрительно смотрел на пятно, краснеющее на обращённой к нему стороне лица Дронта.
Укроп сильно подозревал, что это не томатный сок и не кетчуп, но расспрашивать ему не хотелось. Наоборот, всё сильнее росло желание немедленно совершить прогулку всё равно куда, лишь бы подальше от этого места со всеми его непонятностями.
— Кого-то ловят, — так же отрешённо продолжил Дронт. — А Налима здесь нет. Налим в «Бригантине» остался… И другие тоже…
Димка-Ослик наконец понял, что ему показалось странным в деревяшке Дронта. Её покрывали следы зубов, нет, какие там к чёрту следы, это называется по другому — обрезок жердины попросту измочален, а в одном месте расколот почти пополам.
"Это собачья поноска, — неуверенно подумал Димка, хотя откуда тут у Дронта собака… «Это не собака, — прозвучал у него в голове усталый спокойный голос, очень напоминающий голос Закревского, — называй кошку всегда кошкой и собаку собакой, а человека — человеком, он звучит гордо и всё в нём должно быть прекрасно, даже зубы, грызущие палку…»
— Скальпель был ржавый… — В голосе Дронта прозвучали оправдывающиеся нотки.
Он сделал шаг вперёд, выйдя из полутьмы палатки и все увидели, что казавшиеся коричневыми пятна на фартуке цвета хаки на самом деле тёмно-красные.
— Пошли отсюда! Быстро! — резко скомандовал Слон. Первым среагировал на команду Ослик. Вернее, Слон только ещё открывал рот, а Димка уже развернулся и понёсся по поляне, споткнулся о растяжку штабной палатки, упал, моментально вскочил и через секунду исчез в лесу, совсем не с той стороны, откуда они пришли. Следом побежали остальные.
Прежде чем нырнуть в заросли, Миха оглянулся — Дронт стоял в той же позе, глядя в пустоту незрячими глазами, и под ногами у него валялось синее знамя с летящим по волнам парусником.
10 августа, 10:56, ДОЛ «Варяг»
Недоброжелательно поджав губы, повариха Вера наблюдала, как Степаныч нетвёрдыми шагами пересекает площадку перед столовой.
Разойдясь с двумя мужьями на почве их пьянства, к пьющим мужикам она относилась с классовой ненавистью одинокой озлобленной женщины. Какое место среди причин пагубного пристрастия бывших спутников жизни занимал её стервозный характер — Вера предпочитала не задумываться.
У Степаныча была трудная ночь, перешедшая в не менее трудное утро. Взбудораженный вчерашним инцидентом с Темирхановым, он почти вдвое превысил свою обычную норму успокоительного — кошмарные картинки, неестественно цветные и яркие, как изображение в разрегулированном телевизоре, мучили его до утра, когда наконец удалось забыться коротким сном без сновидений.
«Чубайса не видела?» — прочитала Вера на замызганной осьмушке плотной бумаги.
