Доктор замолчал. По счастливому стечению обстоятельств ему ещё не приходилось хоронить ни родителей, ни родственников, ни знакомых. Он с трудом мог представить, что СВ, вчера ещё ходившей по лагерю своей чеканной поступью кремлёвского курсанта, разговаривавшей — в том числе и с ним, Пробиркиным, — сегодня нет. И никогда уже не будет.
— За три предыдущих смены ни одного серьёзного несчастного случая не было, — сказала Света. — А когда случайности идут одна за одной, это уже называется закономерностью.
— И в чём, по-твоему, причина?
— Это звучит дико, но мне кажется — причина в одном странном мальчике. В мальчике по имени Тамерлан.
И она стала рассказывать — с самого начала. С их первой встречи и с более чем странной реакции кота на присутствие мальчика… Света говорила, и ей казалось: звучат её слова наивно и бездоказательно, Сергей ничему не поверит и попросту рассмеётся…
Пробиркин не рассмеялся, слушал с серьёзным, даже мрачноватым лицом.
И, похоже, поверил всему.
Солнечный погожий денёк в начале осени — такую погоду называют в этих краях «индейским летом».
Люди стоят, сидят на пнях, прохаживаются, собираются в большие и маленькие кучки… Одеты все как на праздник — дочери первых здешних белых поселенцев, голландских фермеров, щеголяют в нарядных чепцах и в платьях с низкой талией, коротких и открывающих пухленькие рембрандтовские ножки; и, как ни странно, с юностью и полнокровным румянцем девушек вполне гармонируют украшения — старинные, серебряные, ещё бабушками вывезенные из Саардама, два-три раза в год доставаемые из семейных сундуков.
Их отцы и кавалеры степенно покуривают короткие, изогнутые крючком трубки, и облачены в синие сюртуки старомодного покроя с двумя рядами начищенных медных пуговиц, в короткие панталоны, в бело-синие полосатые чулки и добротные башмаки с сияющими на солнце оловянными пряжками.
Англичане одеты попроще, в основном это люди простого звания и рискованных занятий — лесорубы, трапперы, торговцы огненной водой, бродящие по индейским территориям. Но и они принарядились.
Мелькают красные мундиры солдат — но не вызывают тревоги. Сейчас мир — недолгий, через несколько лет Новые Нидерланды будут захвачены неблагодарным Карлом Стюартом[5]. Но пока что эта земля пребывает под властью «их Светлостей Генеральных Штатов Голландии». И британцев тут врагами не считают — напротив, считают героем английского капитана Поллака, очищавшего берега Гудзона от остатков юнами, манна-хатта, ленапов и других ирокезских и алгонкинских племён. Капитан — молодой черноусый красавец — зачастую бывает персонажем девичьих снов юных пухлощёких голландок…
…Внимание всех приковано к центру вырубки, к уродливому деревянному сооружению, стоящему там.
Это костёр — огромный куб из толстых поленьев, почти брёвен, в центре его — столб из грубо обтёсанного кленового ствола. Столб выдержан несколько недель в морской воде — чтобы не прогорел, не обрушился раньше времени.
К столбу прикована женщина. Чёрные с проседью волосы разметались по плечам. На женщине куртка из тонко выделанной кожи и такие же обтягивающие брюки — и то и другое разорвано, испачкано спёкшейся, кровью.
Взгляд женщины скользит по лицам и кажется безумным. Но разум не оставил её. Она понимает — все эти люди собрались, чтобы убить. Убить её. Убить жестоко и страшно. Или — посмотреть, как убивают.
Начало казни затягивается.
Все словно ждут чего-то или кого-то.
Среди собравшихся зреет недовольство. Слышится ропот. Нечастое ныне зрелище — сожжение ведьмы. Индейской колдуньи. Пришли не только жители ближайшего городка Манхеттена и любопытствующие зеваки из Нового Амстердама — люди приехали издалека, приплыли с обоих берегов Гудзона, и из Олбани, и из Хобокена, и из крохотных безымянных посёлков Пойнт-но-Пойнта. Привезли с собой жён и детей, а устроители праздника всё медлят…
ОН в ярости. ОН готов — и очень хочет — явиться сюда во всей силе своей и обрушить гнев на ЕЁ палачей. Но это невозможно. Все, кого видят Нерожденные, и без того давно мертвы.
Зверь не отвечает. Лежит на траве, свернувшись клубком. Люди — призраки людей — подтягиваются все ближе к месту аутодафе, сбиваются всё более плотной толпой. Но место, где лежит невидимая для них Базарга, обходят.
Наконец Базарга посылает ЕМУ мысль, спокойную и холодную:
