Фиби присела на кушетку, но тотчас вскочила, испугавшись, что промокшее пальто оставит след на красивой шелковой обивке. Вокруг ни души, здесь царил полумрак. Повсюду стеклянные плошки с незажженными свечами, едва различимый шорох кондиционера. Откуда-то доносилась как будто знакомая музыка, играли струнные и флейты. Тихий шум льющейся воды. Звуки из детства. Фиби открыла кошелек и пересчитала купюры. Что сказала бы Яньянь о ее готовности спустить на баловство все деньги, которые можно потратить на еду и теплые зимние вещи? В окна их комнатушки задувал ледяной ветер, подступали холода. Проснувшись утром, обе с трудом разгибали затекшие руки-ноги; все собирались подкопить на маленький обогреватель или хотя бы толстые одеяла, чтобы не мерзнуть ночами, но у них никогда не было лишних денег. Ничего, скоро будут, говорила Фиби, совсем скоро.
Всего разок. Хотя бы на один час почувствовать себя богатой.
Но она застегнула кошелек, сунула его в карман пальто и, понурившись, постояла еще минуту-другую, собираясь с силами выйти на холод.
Утро: нарастающий шум машин, бибиканье мотороллеров, скрип автобусных тормозов, поддержанные отдаленным грохотом стройки и ритмичным буханьем копёров, сотрясающих землю, дрожь которой передается всему зданию. Полдень: коридоры и лестничный колодец полнятся гулким смехом ребятишек, вернувшихся из школы. Обед: бодрое жестяное клацанье, шипенье горячего масла, скрежет пластиковых стульев по голым половицам, керамическое звяканье расставляемых тарелок и мисок, радостный семейный гул. Вечер: пение караоке, клубок фальшивящих голосов, не дающих узнать песню.
Вот так размечался его день – звуками, которые через открытые окна приносил прохладный весенний ветерок; вот так он узнавал, что день неспешно клонится к вечеру и можно, покинув спальню, перебраться в гостиную, чтобы смотреть на небоскребы, озарявшиеся огнями на фоне неба мышиного цвета. Дождавшись настоящей темноты, он отправлялся в круглосуточный магазин в конце улицы, где покупал воду и лапшу быстрого приготовления; ночью было спокойнее – безлюдно, никто не пялится, разглядывая твое землистое лицо и чересчур отросшие волосы.
Потеплело, гостиную весь день заливало солнце, и к вечеру обитый зеленым бархатом диван нагревался, в комнате становилось душно. Порой он открывал окна в спальне, где тоже ощущалась духота. С этим простым действием пришло внезапное понимание о близости других людей в его доме, о сотнях других жизней. Суровая зима изолировала его от соседей, и он едва осознавал их присутствие. И вот вместе с весенним теплом они проникли в его сознание – вторжение, к которому он оказался не готов.
Особенно изводил один звук, который, проникая в ранее замкнутый мир квартиры, не позволял его игнорировать, ибо давал о себе знать снова и снова. В отличие от других шумов, проявлявшихся в определенные часы, он, вечно выбиваясь из общего ритма, мог возникнуть в любое время дня и ночи – спозаранку, в полдень или глухую пору, когда весь дом затихал. Это был одинокий женский голос (похоже, молодой), певший караоке. По непонятной причине музыкальное сопровождение растворялось в недрах здания, оставался только голос. То заглушенный, то усиленный слоями бетона, он пробирался в дневной сон Джастина, заставляя выбраться из постели. Джастин вставал, закрывал окна, но было поздно – голос, подобно капающему крану, уже прописался в его голове и не желал съезжать. Глухой и немелодичный, он исполнял старые песни о любви, которые зачастую были знакомы. Иногда вечерами к нему присоединялся другой голос, чуть приятнее, и дуэт сперва выпевал куплеты поочередно, а затем душераздирающим хором, напрочь губившим покой. Джастин привык к своему одиночеству в темноте, куда допускались лишь городские огни, но теперь его уединение было грубо нарушено.
