В отеле гостей встретил управляющий-швейцарец, проводивший их к номерам. Инхой обошла свои апартаменты, ничуть не меньше ее шанхайской квартиры – целый сельский дом с гостиной и спальней, ванной, размером почти не уступающей спальне, и террасой из гладких кедровых досок, где имелась маленькая купальня.
– Во избежание неловкости извещаю, что моя компания берет на себя все расходы, – еще в машине сказал Уолтер. – Пожалуйста, ни о чем не беспокойтесь.
Это был почти приказ, не допускавший возражений, отданный тем, кто не привык обсуждать пустячные вопросы вроде оплаты счетов.
Любуясь мебелью в серой шелковой обивке, Инхой думала о том, что Уолтер все организовал, отодвинув ее в сторону. Про ужин ничего не говорилось, но, конечно, и это предусмотрено, как и все прочее на все выходные. Она постаралась вспомнить, бывало ли в ее жизни, чтобы кто-то, предвосхищая любые запросы, обеспечивал ее всем возможным комфортом, и не припомнила ни единого случая. Инхой привыкла сама управляться со всякой мелочью и теперь, пребывая в праздности, не знала, как себя вести, когда обо всем позаботился кто-то другой. Ощущение было странное, но не сказать что неприятное.
Ужинали в гостиничном ресторане, их столик был в нише, откуда просматривались и зал, и волнистые склоны за окном, выглядевшие роскошным зеленым ковром. Посетителей было немного – группа тайванцев в костюмах для гольфа и две-три европейские пары, на выходные сбежавшие из Шанхая. Зал был скупо декорирован в минималистском стиле буддийского храма: темные лакированные колонны, огромные бронзовые чаши, продуманно размещенные в озерцах света. Уолтер разлил вино по бокалам; оба деликатно уклонялись от неизбежной темы деловой транзакции, каждый предоставлял другому право первого хода, дабы самому не выглядеть бестактным и снедаемым нетерпением.
После одного бокала вина Инхой поняла, что говорит больше своего сотрапезника. Она поведала о своей нынешней жизни и перешла к малайзийским дням, сама удивляясь, с чего вдруг так разоткровенничалась, поскольку с момента переезда в континентальный Китай почти ни с кем не говорила о своем прежнем бытовании, которое, как ей казалось, навсегда осталось в прошлом. Но говорить о том с Уолтером было почему-то легко – возможно, он просто ловко выуживал информацию. Обмолвившись о своей недавней поездке в Лондон, он спросил, бывала ли там Инхой, и та опомниться не успела, как уже делилась забавными историями из университетских времен. Уолтер умел разговорить собеседницу, задавая вопросы, которые, как ей казалось, выдавали подлинный интерес к ее жизни, хотя многое не имело никакого отношения к делу. Ему вовсе незачем было знать о ее первом предприятии, получившем название в честь второсортного американского фильма, или о том, что она любит сиамских кошек, но тем не менее Инхой беспечно выплескивала эти сведения. Похоже, ему нравились подобные мелочи, и он поощрял ее к рассказу одобрительным смехом и уместными восклицаниями «О господи!». Вопросы его были конкретны и касались подробностей ее жизни, при этом не чрезмерно фамильярны. За десертом Инхой осеклась, осознав, что уже рассказывает о некогда имевшемся женихе и пережитом разочаровании.
Уолтер молчал, не смущаясь повисшей тишиной; он долго разглядывал десерт – хрупкое многоцветное сооружение из сластей, изящно расположившихся на большом белом блюде, – и наконец тихо сказал:
– Удивительно, как жизнь изменчива – полна огорчений, но одаривает и приятными сюрпризами.
Казалось, этим банальным замечанием, сделанным, однако, так вовремя и столь тактично, он неназойливо пытается ее ободрить, понимая, что с ней происходит.
Инхой кинула взгляд на свое отражение в оконном стекле: раскрасневшееся от вина лицо, озаренное пламенем свечи, сияющие глаза. Давно уже она так не выглядела – собой настоящей.
– Верно. Никогда не знаешь, что тебя ждет за следующим поворотом.
Вернувшись в свои апартаменты, она оставила жалюзи и шторы открытыми, дабы утром ее разбудил солнечный свет. И впервые за долгое время не установила будильник. Лежа в постели, Инхой смотрела на далекие гребни холмов, в летней ночи читавшиеся размытым силуэтом зубчатой спины дракона, и на окаймлявшие речную низину дорожки с редкими фонарями, похожими на рассеянных по полю светлячков. Мысль о том, что уготовил ей завтрашний день, наполняла чистой теплой радостью, свойственной детям. Инхой укрылась мягкой хлопковой простыней и, отдав должное чуть слышному шороху кондиционера, почувствовала, что улыбается.
Вопреки солнцу, с утра заливавшему комнату, она проспала почти до девяти часов, что, по ее меркам, было неприлично долго. Инхой поспешно приняла душ и оделась; еще не переступив порог гостиничного кафе, она знала, что увидит Уолтера. Он уже позавтракал и теперь читал книгу, на столе были его чашка кофе и прибор для Инхой.
– Что читаете? – спросила она, усаживаясь.
– Ничего особенного, так, ерунду, которую без всякого удовольствия мусолю давно.
