– Наверное, у него враги в правительстве, – говорила Инхой, защищая отца перед Дунканом. – Видимо, он насолил кому-то из власть имущих, и тогда те устроили кампанию клеветы. Всем и каждому известно: если правительство не хочет огласки, все будет шито-крыто, газеты ни о чем не узнают.
– Но правда ли то, о чем они пишут? – Дункан сохранял свою обычную бесстрастность. Чем больше повышался градус разговора, тем сдержаннее он становился. – Вот что важно, а не то, против кого нацелена эта кампания.
– Конечно, вранье! Иначе зачем поднимать такой шум? С каких это пор ты веришь тому, что пишут в газетах?
Дункан перелистывал книгу, пока не добрался до закладки. Это была его манера – в споре притвориться, будто увлечен чтением.
– Послушай, милая, мне в общем-то нет дела до твоего старика. Ну выяснится, что он жулик, и что? Он не один такой. А я все равно тебя люблю. Но если он негодяй, надо это признать. Его поступки мне по барабану, а вот твои – нет. Я не хочу жену-фантазерку, которая боится правды.
Инхой укладывала шоколадные пирожные в витрину-холодильник.
– Никакой он не жулик! Чего ты заладил?
– Я этого не утверждаю, я только задаюсь вопросом. Так сказать, допускаю возможность.
– На каком основании?
– На основании людской молвы. И потом, за последние годы он очень разбогател.
– Ушам своим не верю! Кто бы говорил о богатстве!
Дункан разлегся на своей любимой серой софе.
– Деньги не обязательно грязны. Есть деньги – и есть грязные деньги. Нынче народ не видит разницы между ними.
– Какой народ? Кого ты имеешь в виду, говоря таким тоном?
Дункан пожал плечами и неопределенно повертел рукой:
– Всех этих нуворишей, которых до черта развелось, всех этих обладателей вульгарных машин и сумок. Одному богу известно, откуда взялось их богатство. Они не понимают, что есть деньги и деньги.
– Надо же, «деньги и деньги»! Только богатенький хрен вроде тебя может такое сказать. В чем, блин, разница?
– В уважении. Одни деньги уважают, другие – нет. Чистые деньги против грязных. Как они заработаны, на что потрачены. Это определяет отношение к тебе.
Инхой хотела возразить, но не успела – Дункан уткнулся книгу, что всегда означало окончание дискуссии.
Разумеется, проще всего было бы задать отцу прямой вопрос: обвинения справедливы? Он брал взятки за визирование контрактов? В прошлом месяце он повез маму в Токио и купил ей жемчужное ожерелье. Это и впрямь была деловая поездка, мама лишь скрасила его одиночество, или путешествие проплатила фирма, рассчитывающая на ответную любезность?
На еженедельном воскресном ужине Инхой выжидала удобного момента, чтобы направить разговор в нужное русло и спокойно, не конфликтуя, поговорить о том, что пишут в газетах. Однако теперь ей стало ясно, что семейные ужины для того и затевались, чтобы избегать неприятных тем. Неисчерпаемые сетования на нынешнюю дороговизну овощей и рыбы пресекали всякую возможность разговора о чем-нибудь спорном и тревожном. Искусство пустословия родители отточили до совершенства на тот случай, если оно вдруг понадобится. И вот этот день настал, все актеры исполняли отведенные им роли, включая Инхой. Она поняла, что безоговорочно введена в спектакль. Конечно, вопросом в лоб, который погубит ужин, но хотя бы заставит говорить о важном, можно было разрушить фальшивую семейную идиллию. Однако всякий раз, как жгучее «Это правда?» было готово сорваться с губ, в душе поднималось чувство вины и ответственности, гасившее порыв докопаться до истины. Инхой смотрела на кривящийся рот отца, согнувшись над тарелкой, отец черпал ложкой суп, на его руки в темных пигментных пятнах и лицо в глубоких морщинах. Лишь теперь она заметила, как сильно он сдал за последнее время, какими замедленными и неуверенными стали его движения. «Сказывается его работа», – недавно обронила мать, но, похоже, дело не только в этом – наверное, богатство брало свою плату здоровьем.
Отец согласно кивал, слушая монолог жены о ценовых горестях. Он выглядел стариком, потерпевшим сокрушительное поражение. И тогда неиссякаемый перечень бешеных цен вдруг показался ободряющим, все эти годы он, неизменный, создавал ощущение прочности семейной жизни, что сейчас было нужно как никогда. Инхой поняла, что не хочет ничего менять.
Слушания в суде начались через год с лишним после появления первых обвинений. Наконец-то большого чиновника привлекли к ответу за злоупотребления, ликовали одни. Бедняга, вздыхали другие, кто-то, видимо, на него взъелся, либо он козел отпущения и отдувается за то, что творится в верхах, либо пожадничал и залез в кормушку хищника крупнее. Но в целом люди, особенно завсегдатаи кафе «У Энджи», некогда бывшие друзьями Инхой, мало интересовались происходившим в суде. Все это хрень собачья, говорили они, его оправдают по всем пунктам. Он даже не уйдет в отставку.
