Пятна на солнце полностью

Полковник подошел к окну и махнул кому-то рукой. Вскоре в кабинет вошел сотрудник милиции и протянул Антонову портфель. Он открыл его и достал бутылку водки, кирпич черного хлеба и две банки тушенки.

— Нужно обмыть начало вашей работы в нашем городе, — произнес он, ловко работая ножом, вскрывая консервную банку. — Кстати, Александр Михайлович. Вы сегодня задержали одного человека, все его зовут Кувалдой. Я бы хотел, чтобы вы его отпустили. Он хоть и хулиган, но человек неплохой.

Сорокин внимательно посмотрел на Антонова, стараясь угадать, с чем связана эта просьба полковника милиции.

— Он дальний родственник первого секретаря нашего городского комитета партии, и тот попросил меня, чтобы я с вами обговорил это дело. Как, договорились?

Александр не ответил, так как не знал, как отреагировать на просьбу первого секретаря горкома. Начинать свою работу с конфронтации с руководством города ему не хотелось, и он махнул рукой.

— Ладно. Но если я еще раз замечу за ним желание обидеть ребенка, я его непременно отправлю на Соловки.

— Вот и хорошо, Александр Михайлович. Значит договорились.

Он быстро разлил водку по стаканам и, подняв свой, предложил выпить за знакомство. Они выпили и стали закусывать. На столе Сорокина зазвонил телефон. Антонов поднял трубку.

— Извините, Александр Михайлович. Меня вызывает первый, — произнес он и поднял указательный палец.

Прихватив с собой пустой портфель, он скрылся за дверью. Сорокин встал из-за стола и сел на диван. Он закрыл глаза и углубился в воспоминания.

Шел октябрь 1942 года. За окном госпиталя, в котором находился Сорокин, шел снег вперемешку с дождем. Сильный северо-западный ветер срывал остатки листвы и с силой бросал их на землю. Дорожки были желтыми от опавших листьев. В палате — сыро и холодно. Александр сидел около печи и пытался согреться: дрова потрескивали, и искры то и дело вылетали из открытой дверцы и падали на металлический лист, подложенный кем-то из санитаров.

«Жизнь человека, словно искра, сверкнула и погасла», — подумал он, наблюдая за ними.

Он ждал выписки и поэтому не спускал глаз с белой больничной двери, за которой заседала военно-врачебная комиссия. За этой таинственной дверью решались человеческие судьбы. Врачи зачитывали диагнозы, словно приговоры, и люди, выходящие из дверей, то счастливо улыбались, то, наоборот, громко ругались, кляня всех и все на этом свете.

Мужчина средних лет, одетый в белый халат, долго и нудно зачитывал медицинскую историю Сорокина. А тот сначала с интересом вслушивался, в произносимые на латыни слова, но затем ужаснулся столь длинному списку незнакомых ему названий. Закончив читать, мужчина положил его толстую медицинскую карточку на стол и взглянул на членов комиссии. В кабинете повисла тишина, от которой Александру стало не по себе.

— Ну что, Сорокин? — обращаясь к нему, произнес приглашенный профессор. — Могу сказать лишь одно…

Он сделал паузу и посмотрел на притихших коллег.

— Вы не можете дальше служить в действующей армии, — произнес светила медицины. — Мы вынуждены отказать вам в вашем заявлении об отправке на фронт. Мы отошлем ваше дело в Управление кадров наркомата внутренних дел, пусть они сами решают, как поступить с вами. Могу сказать, что ваша служба в органах на этом закончилась. Я понимаю ваше состояние, и хотел бы посоветовать вам, как можно быстрее адаптироваться в гражданской жизни.

Сорокин хотел возразить профессору, но сидящий в сторонке полковник посмотрел на него так, что сразу отбил у него желание спорить.

— Посидите немного в коридоре. Сейчас сестра подготовит вам выписку из истории вашей болезни, и вы сможете покинуть госпиталь. Ничего не поделаешь, капитан, это — второе ранение в ногу, и скажите спасибо персоналу госпиталя, что им удалось сохранить ее от ампутации.

Профессор был прав: пуля немецкого пулемета задела кость, и врачам пришлось долго удалять частицы костной ткани из раны, которая постоянно воспалялась и нагнаивалась. Он повернулся на шум открываемой двери и посмотрел на хирурга, который вышел из кабинета и, не взглянув на него, проследовал по коридору в сторону операционной.

Сорокин взял в руки оставленную у двери палочку и, прихрамывая, пошел по длинному узкому коридору. В нем, как и в палате, было сыро и холодно: единственная печь, отапливающая коридор, не могла прогреть его.

— Посторонись, капитан, — произнес санитар, несущий носилки с трупом в мертвецкую.

Сорокин посторонился, пропуская их мимо себя, а затем снова продолжил свой путь. Где-то в палате громко работал репродуктор, и он на минуту остановился, прислушиваясь к очередной военной сводке: наши войска после длительных и кровопролитных боев отходили к Сталинграду. Диктор сообщал о сданных населенных пунктах, о сбитых самолетах и сожженных танках.

«Неужели нет силы, которая могла бы остановить немецкие наступающие части? Где эти армады танков и самолетов, что демонстрировали в кинохрониках?» — от этих размышлений настроение Александра окончательно испортилось.