— Сейчас будут, — пробормотала я, распаковывая сумку. Потом повернулась к камерам наблюдения и помахала рукой. Уверена, что Хорхе сейчас наблюдал за нами с не меньшим интересом, чем мой подопечный.
Я взболтала содержимое банки с моющим раствором и погрузила туда рамку. Затем я достала ее и резко взмахнула ею в воздухе, компенсируя отсутствие ветра. На рамке возник маслянисто переливающийся всеми цветами радуги пузырь, который повис рукавом, не спеша отделяться от рамки.
Я оставила его в покое, и пленка вернулась в прежнее состояние, перекрыв рамку.
— Итак, Джеки. Что мы с тобой сейчас наблюдаем?
— Мыльный пузырь! — радостный, что знает ответ, выпалил мальчик.
— Не совсем верно. Мы можем видеть поведение низкомолекулярной пленки, которая растягивается под давлением атмосферного воздуха, а затем уплотняется, возвращаясь в исходное состояние. Хотя, это не важно, — опомнилась я. Для такого крохи мои слова мало что значили. — Просто пузырь сначала растет, а потом уменьшается.
— Хельга, можешь не объяснять. Я почти все понял, что ты сказала. Я очень умный! — снисходительно сказал Джеки.
Так уж и все? Неужели на этой станции тайная фабрика вундеркиндов? Я с сомнением посмотрела на мальчугана.
— Ладно. Тогда продолжим.
Я снова обмакнула рамку в раствор, махнула ею в воздухе и плавно увела в сторону, заставив большой пузырь отделиться от рамки. Он поплыл в воздухе, медленно опускаясь на пол.
— Сейчас… где же это… — снова полезла в сумку я, в то время как Джеки радостно захлопал в ладоши, наблюдая за мыльным пузырем.
Наконец я извлекла пачку распечаток на пластике и начала махать ею, вызывая ветер. Но было поздно. Пузырь коснулся пола и лопнул, оставив мокрое пятно.
— Хельга, я тоже так хочу, — сказал мальчик. Глазенки его горели от интереса, а щеки разрумянились от холода.
Я протянула ему рамку. Он повторил мои действия и со второй попытки запустил в свободное воздухоплавание свой собственный пузырь. Я начала махать распечаткой, и пузырь взлетал все выше, и долго бы еще парил, если бы нам не надоело.
Некоторое время мальчик пускал пузыри, а когда его интерес пошел на убыль, я сказала:
— А теперь еще один опыт.
Я достала из сумки термос с мелкой крошкой наледи из морозильника, которую я создала, распыляя водный аэрозоль. Запустив еще один пузырь, я сбросила на него сверху крупинку льда, после чего пузырь стал стремительно покрываться льдом и терять высоту.
— Сейчас мы наблюдаем феномен каскадной кристаллизации на пленке.
— Теперь не очень понятно, — серьезно сказал малыш.
— Неважно. Он замерз, вот что я тебе скажу, — ответила я. — Хочешь попробовать?
И он попробовал, и снова попробовал, и снова, и снова, пока не надоело.
Я заметила, что ребенок потирает ладошки, несмотря на тонкие перчатки комбинезона, и решила заканчивать веселье. Мы запустили прощальный пузырь, как вдруг я почувствовала движение воздуха.
Странно. Я не махала распечатками. Откуда же тут ветер? Вентиляция здесь в данный момент замкнутая, климат-контроля нет. Откуда взялись воздушные потоки?
Я огляделась. Было неприятное ощущение, что на меня кто-то смотрит, и вовсе не через камеру видеонаблюдения. Мысленно отчитывая себя за мнительность, я поторопила ребенка, собрала вещи, и мы пошли на выход.
— Хельга, а мы еще сюда придем?
— Думаю, да. В следующий раз расскажу тебе про подъемную силу и взлетную массу, — пообещала я продрогшему ребенку.
— Хорошо! Обещаешь? — протянул он мне руку с согнутым пальцем.
— Э-м… конечно. Обещаю, — наши пальцы переплелись.
У выхода в ангар я опять ощутила поток воздуха, как от движущегося предмета. Иногда такое ощущаешь, когда мимо тебя быстро проходит человек. Я дернулась, но никого не было.
Странно. Странно.
Все страньше и страньше, как говорилось в старой книжке докосмической эры.
Мне не хотелось портить себе утро раньше времени. Зато как сладко испортить его… кое-кому. Утром следующего дня я отправила доклад в службу безопасности и приготовилась к буре.
Во время завтрака в столовой я проигнорировала все вызовы на коммуникатор, чтобы не портить себе настроение и дать Висенте Родригесу немного остыть.
В докладе я, помимо чисто медицинских данных и выводов о насильственной смерти, сделала одно немаловажное отступление.
Я сопоставила предполагаемое время смерти первой жертвы с периодом, когда в его лофте был перерасход воды.
То же самое я сделала и в отношении Терезы Родригес. Тот, что ее душил, не учел, что она киборгизирована, и передающая нейронная сеть откажет именно в тот момент, когда удавка пережмет шею.
Таким образом, было установлено точное время смерти обеих жертв. Я рекомендовала провести анализ записей со всех камер, установленных на станции, а не только двух рядом с местом проживания жертв.
Все жители станции, которые именно в это время попали в поле зрения камер, имели алиби. Те, кто, по данным ключей доступа, находился в это время дома, тоже были вне подозрений. Можно было исключить детей, старателей и военных, которые находились на патрулировании вне станции.
