Новая пунктирная линия тянулась по снегу. Пятно сначала увидело припорошенный таз у калитки, потом все остальное. На кухне не хватало окна, дом будто втянул его в себя. Что-то случилось. Вспомнилась эта девчонка, барабанящая по стеклу. Оно ведь могло помочь Насте, но снова опоздало. Снова из-за него какое-то несчастье. Темная вода поднялась к горлу, как во время паводка. Пятно стояло в нерешительности. Оно свободно и может идти. Плен его закончился, память вернулась – когда, как не сейчас, увидеть сына и попросить у него прощения? Пятно посмотрело на полуслепой дом, сделало шаг в сторону от него. Ноги вели его на кладбище. Оно последовало за ними, но у самой дороги не выдержало, обернулось. Силой заставило себя вернуться.
Пятно обнаружило Настю, стоявшую на четвереньках и пытавшуюся найти под собой опору. Девушка повернула к Пятну растерянно-детское лицо.
– Слава богу! – сказал кто-то.
У калитки так и остался лежать забытый таз – единственное, что смогло покинуть деревянные стены.
Потолок и пол на месте выбитого окна так и остались сомкнутыми, будто дом зажмурил один глаз. В месте прищура было не встать, приходилось ползком собирать осколки. Разбитые стекла позвякивали, пытались ужалить палец, ладонь или колено. Раковина, стол, приставная лестница для чердака – все было опрокинуто и немного пожевано.
Пятно с Настей работали рядом, иногда задевая друг друга локтями. Оба стирали из общей памяти случившееся за день. Так ученик, сбитый на пол перед всем классом, скорее становится на ноги, отряхивается, делает вид, что ничего не произошло, и смотрит на окружающих с просьбой: давайте притворимся, а? В доме их было двое, и они были заодно. Пятно с каждым новым осколком в руке забывало побег – трусливый и подлый. Это он виноват в произошедшем. Было мерзко оставить ее здесь расплачиваться за свои грехи. Но Пятну было проще – оно все-таки вернулось. Настя собирала больше осколков, но забвение приходило медленней, не как спасительное избавление от мыслей, а как тяжелое, гриппозное состояние. Страх она чувствовала давно и не стыдилась – кто бы на ее месте не испугался? Но и трусихой себя не считала. Трус – он робкий, раскисший, как мокрая глина под сапогом. Она же все еще была деятельна и решительна. Настя хотела забыть рабское внутри себя. С какой готовностью, даже радостью, она упала на колени. Наконец-то сдаться, не спасать себя, а довериться кому-то сильнее и злее. Следовать правилам и не спрашивать ни о чем, забыть о справедливости, точнее, переиначить ее смысл. По-другому прочесть себя и мир вокруг, чужими глазами, глазами сильного. И в этом чувствовать безопасность.
Как рабское оказалось в Насте? Зараза поразила ее извне или она всегда пряталась внутри? Кто-то другой на ее месте поступил бы иначе? Она вспоминала любимых, тех, на кого хотела быть похожей: мама бы сломалась, а папа, а Катя? Они через такое не проходили. Есть ли у них право осуждать Настю? Да они и не осуждают. Скорее всего, никто об этом не узнает, кроме них троих: ее, дома и Пятна. А Пятно все понимает, само такое же – теперь Настя это видит. У этих двоих по прошествии нескольких недель нашлось столько общего – жуть.
Хотелось не знать о себе лишнего. Настя искренне винила молоток, попавшийся ей под руку. Хотя дело-то было не так, она специально полезла за ним в ящик. Ох, замолчи, не путай Настины мысли.
Когда разобрались с кухней, Пятно отослало ее топить печь. Настя сбежала вниз с чужих глаз долой – не со своих, от себя не скроешься даже в подвальной тьме. Не отметила еще один день на стене – не было его, и все. Ничего не было. Стереть из календаря – такая власть у Насти была, и она ею воспользовалась. Правда не всегда лечит человека, иногда именно она ранит. Только закидывая щепки в огонь, увидела, но не почувствовала, что ладони были в тонких полосках крови. А в подушечке – между большим и указательным пальцами – Настя в детстве называла это место ладошечной пяткой – застряли стеклянные иголочки. Она доставала их, как занозы, взяв с двух сторон ногтями, под которые забилась грязь.
Давно не смотрела на руки не как на инструмент вроде веника или совка, а тут заметила. Стала чистить, как в детстве после прогулок во дворе, – одним ногтем подчищала под всеми, а потом доставала из-под него всю грязь.
Если провести по шее, то скатывались черные полоски. Настя не мылась нормально, только поливалась из ковша – на такие частности, как чистая шея, не хватало ни воды, ни терпения. Может, такая жизнь сделала из нее какого-то другого, незнакомого, человека? Ходить в туалет, согнувшись над ведром, подтираться старой тряпкой, которую сама же руками стирает хозяйственным мылом. Долго ли человеку вернуться в крепостное, феодальное, доисторическое, обезьянье свое состояние? К себе старалась не принюхиваться: запах пота, много всякого намешано на коже. Такое людям не рассказывают.
