Голый пруд начал вскрываться. Лед был темный, пропитавшийся водой. Солнце старалось, плавило зиму. В нескольких местах лед надломился и разошелся. Льдины плавали, оголяли темную и грузную воду. Взгляд тянулся вниз, туда, где русалки, которых, конечно же, не существует, расправляли хвосты и плели косы. Вани здесь не было. Петр Алексеевич покликал его, никто не отозвался. Без камышей весь пруд проглядывался, спрятаться было негде. Петр Алексеевич постоял немного на берегу, деревья на горизонте почти догорели. Подождал еще минутку-другую, когда они погаснут, и пошел домой. Наверняка Ваня уже был там.
Лида встретила его по дороге:
– Чего не идете, язвы?
– А Ваня не дома?
– Нет, я думала, с тобой.
Обошли еще раз все дворы, попали на чужие ужины, крики, смех и скандалы. Когда Петр Алексеевич снова пришел к пруду, Ваня был там. Его тело плавало лицом вниз в темной, тяжелой воде. Петр Алексеевич бросился не разуваясь и не раздеваясь в воду. Дальше все смутно, как будто это под его веки затекла вода и он не мог разобрать происходящего. Прибежали мужики, помогли достать его ребенка – мокрого, морозно-бледного и пустого внутри. Он стал мягким и слишком податливым, потерял присущую всему живому волю. Крики и слезы, Лида ползала по земле. В тот день они с женой разделились и горевали по-разному. Он стоял молча, упирая кулаки в живот, больше всего желая по нему ударить. Мужики собрались вокруг него, чесали затылки, ходили, смотря под ноги, курили. Лида выла над сыном, женщины голосили, утирали носы кто платком, кто ладонью. Притихшие дети ходили под ногами, таращили глаза, шептались, показывали пальцем. Они впервые вывели из себя Петра Алексеевича. Хотелось наорать на них без какой-либо причины. Точнее, по самой страшной и стыдной причине: они все живы, а его сынок – нет! Врачи, менты. Много слов, протоколов, вопросов. А его тошнило. И если бы удалось ему тогда проблеваться, из его рта вытекла бы темная, холодная вода. Она проникла в него на всю жизнь.
Петр Алексеевич и Лида осиротели без сына. Жена тяжело перенесла, но терпела жизнь как могла. Она стала Петру Алексеевичу опорой, а не он ей. Даже слезы свои прятала, глотала их, и те скапливались водой. Они оба были наполнены ею до краев. Ни разу не упрекнула она мужа, не верила в его вину. А он не то что верил – чувствовал грех. Петр Алексеевич не мог простить себе того заката, который задержал его на пути к сыну. Сколько он простоял, разговаривая с мотоциклистом, сколько здоровался за руки с мужиками. Самое страшное было даже не это – родительское сердце ничего не почувствовало, не подсказало, что сыну нужна была помощь. Он стоял у пруда, когда его ребенок шел ко дну, прикрытый сомкнувшимися льдинами. Стоял у самого его тела и любовался вечером. Почему он не слышал крик сына, тот же должен был барахтаться, звать на помощь. То ли дети во дворе у Никитиных, то ли рев мотоцикла заглушили его.
С тех пор у Петра Алексеевича были только чужие дети, которых он одалживал у родителей, чтобы рассказать им о клетках, ядрах, цитоплазме, а потом отпустить по домам.
Пятно стояло у пруда. В другое время пришло оно и увидело крепкий лед, заваленный снегом. Пятно спустилось с берега на пруд, валенок предательски поехал. Оно упало, но лед держал крепко, не отдав его жадной воде. Совсем не так, как в тот теплый март. Пятно не шевелилось, просто лежало на пруду и вспоминало все, что произошло потом. Как оно – не оно, а Петр Алексеевич разучился звать гостей. Последний раз у него во дворе собирались все вместе на поминки по Ване. Не пропустил ни одного занятия в школе, хотя ему предлагали взять выходные, уйти на больничный. Он приходил вовремя, небритый и выцветший. Бубнил нужные слова, в которых не было правды и смысла, – так бывает, когда не думаешь, о чем говоришь. Не сын погиб в том пруду – они оба. Петр Алексеевич не мог бы точно сказать, чего именно лишился: руки, глаза, легких. Он просто обеднел, ополовинился. Рефреном всей жизни стало: не спас, не спас, не спас. Мог, но не спас. Был рядом – и не почувствовал беды. Плохой же ты отец. Когда вокруг шумела деревня, она заглушала внутренний зуд, потом все уехали. Осталась Лида – человек, ради которого он не сходил с ума. На старости лет нервы превратились в решето, он уже не мог заталкивать внутрь себя страхи, грехи и чувство вины. Они просачивались обратно. Ради Лиды Петр Алексеевич боролся, но когда ее не стало, отпустил контроль. Стыд и ненависть к себе переполнили его, вылились наружу темной, густой водой, которую он носил в себе столько лет. Эти чувства сожрали его, отравили все вокруг, сам дом. И тогда-то Петр Алексеевич захотел все забыть. Пусть больше никогда не звучат слова: не спас, не спас, не спас. От себя не уйдешь. Не помог, как тебя ни назови – Пятно или Петр Алексеевич, сыну, когда был ему нужен. Бросил в беде. И мучился этим всю жизнь, даже дольше – две жизни.
Насте оставалось только бежать, как это сделало Пятно. Но дом не отдаст ее. Она – сор, который не выносят из избы. Первую заповедь Настя помнила четко.
