Многое из того, что она пережила, не рассказывают – неприлично. А жить так прилично? Нет, не она виновата, рабство это в нее проникло снаружи, с грязью через кожу, поры, все глубже в самую середку – и оттуда в голову, в мысли. Вот почему она испытывала желание помыться после стояния на коленях. Все это было грязно, похуже катышков на шее, которые не так просто, но можно было смыть. Шея очистится, но нет такой воды, которая бы стерла прошлое человека.
Банки на стеллаже звякнули по-церковному колокольно. Хромое Пятно снова не справилось с лестницей. Оно нашло электрическую лампочку, обвило цоколь длинными пальцами. Та замерцала цыплячье-желтым – ни солнце, ни какой другой источник освещения не давали такого ненастоящего цвета. Только свеча была такой же теплой. И все-таки в этом доме не было ничего чудесней этой лампочки. Даже Пятно, благодаря которому она светилась, было обычным. Стеклянная колба, нить накаливания, электроды – самый скучный предмет из обычной жизни, в которой все было нормально. Незаметный там и совершенно непредставимый, необъяснимый, волшебный – здесь.
Пятно поползло на четвереньках к Насте.
– Знаешь русские пословицы?
После чтения дневника у Пятна словно развязался язык. Оно стало говорить не только тремя заученными фразами.
– Не выноси сор из избы, – сказала быстрее, чем рот открыла.
– А еще?
– Нет дыма без огня.
– Ага. Еще такая: и у стен есть уши.
Пятно подползло к поленнице, собранной ровно, полено к полену. Рукой сгребло бревна на пол и стало складывать заново. Настя научилась не удивляться – значит, так надо.
Пятно вернулось, хотя у него не было ни одной причины поступить правильно. Она бы не возвратилась за ним, будь у нее возможность сбежать. Честный ответ не делал ее хорошим человеком.
А несколько дней назад она хотела убить Пятно, хорошо, что этого не сделала, иначе бы осталась с домом наедине.
Настя подожгла прутик из веника, подняла перед глазами его с искоркой на конце и помотала вправо-влево. Было похоже на падающую звезду. Раньше бы Настя загадала на уровне порыва, неоформившейся мысли – выбраться отсюда. Но теперь замешкалась: а такая ли она хорошая, чтобы проситься обратно к людям?
– Расскажу тебе быличку народную, – заговорило Пятно неожиданно. – Ее мне бабка рассказывала, ей ее бабка, а той тоже кто-нибудь рассказал, иначе бы откуда она узнала. Не придумано ничего, только если самим народом, а что трое или пятеро вместе сказали – то уже правда, и спорить с ней глупо.
Пятно замолчало, Настя не шевелилась, трещал огонь в печи. Посидели.
– Была деревня. Дома в рядок стояли, и напротив был рядок, аккурат улица. Была да вышла. Пришел ее срок, значит. Опустели избы, крыши прогнулись, как позвоночник старой, тяжелой кобылы. От холода полопались батареи…
– Батареи?
– Ты слушай лучше. На порогах не гости стояли, а сорняки росли. На крышах размахивали ветвями деревья. В огородах на смену урожайным огурцам, кабачкам пришел пустой, горький бурьян.
Не только дома разрушались в одиночестве. Люди прогибались под весом прошлого и ломались, что те крыши. В деревне жил человек, который давно утонул в своем горе. Задолго до своей смерти. Он хоть и был знаком со всеми, но никто его не знал, даже жена. Он провел в темноте многие годы. А когда остался один и прятаться больше было не за кем, темнота отравила его: текла по жилам, пульсировала в сердце, переливалась в желудке. Почему у всех счастье? А он, проклятый богом, живет свою жизнь бобылем… Жену и ту забрали. Сам виноват, все понимает, но разве можно так с человеком? Он хотел забыть, выкинуть из головы все, что жглось и мучило, проснуться не собой. И вот однажды это произошло – тьма вышла наружу. Но ей нужно было куда-то деться. Она вселилось в ближайшее, что нашла, в стену дома, потом захватила его весь, сделала своим телом. Она заперла человека внутри себя, как раньше сама была заперта в нем. Ты слушаешь?
– Да.
– Нужен был человек – заботиться о доме и живущей в нем темноте. Не давать им сгинуть, как всему остальному в той деревне. Не избавился старик от своей тьмы – она съела его. Дом закрылся изнутри и никого не выпускал. Когда человек перестал быть собой, как и мечтал, забыл мучившие его вопросы, дом начал выпускать его наружу. Потому что человек, лишенный воли, был не более чем стена или стул. Тьма не боялась потерять его: вещи не уходят.
Настя поднесла порезанные ладони к огню. На колене набухал синяк – не видела, но чувствовала. В драке с домом она проиграла. Хотелось скрестить руки, взять себя ладонями за плечи и покачаться вперед-назад, как на лошадке в детстве.
Тишина провоцировала ее нарушить.
– Почему вы вернулись?
Пятно собирало поленницу из разбросанных им же самим по земле дров. Спиной закрывалось от Настиных глаз.
– Старый долг некому было отдать.
