У Петра Алексеевича ощущение большой семьи возникало благодаря школе, где все дети – свои. Каждого воспитай, научи, найди подход. Не хуже родителей знал он их, а ребята его слушались и уважали. Мамы, а иногда и отцы приходили к нему жаловаться на своих балбесов и бестолочей, просили совета, как управиться, вбить в голову (кулаком показывали, как именно) этому человечку знания, а то он только по грязи бегать и умеет. Петр Алексеевич объяснял, что ребенок – он такой: где бито, там и пусто. Ничего не вырастет на этом месте, так что надо как-нибудь без тумаков. А злишься – так упри кулаки себе в живот, в мягкое. Хочешь себя ударить? Вот и ребенка не смей. Он чувствовал себя родственником всем и каждому в этой деревне. Дети забегали после школы и в субботы-воскресенья, чтобы попросить выстругать свистульку или какую безделушку из дерева. Он никогда не отказывал.
Петр Алексеевич в поисках Вани обходил дома, заглядывал в каждый двор, где были дети. Здоровался за руку с мужчинами: отцами, дедами и теми малыми, что были пошустрей. Не видели Ванюшку? Сбежал со двора, пострел.
– Так, наверное, он у Никитиных – там возня, визги, вся улица собралась, – вклинивался в разговор мальчишеский фальцет.
– А ты чего не там?
– Вот и пойду.
– Я тебе пойду, иди уроки учи, – кричала, высунувшись в форточку, мать.
Это был Лева, третьеклассник, отличник. Непросто ему давалась учеба, ценой настоящего деревенского детства.
Петр Алексеевич сорвался к серому, успевшему съехать набок, дому Никитиных. У них было три сына-обалдуя, старшему тринадцать лет. Пацанва из начальных классов смотрела на него снизу вверх и пыталась повторять все, что он умел: метко плевать, прыгать с крыши сарая в сугроб и другую ерунду. К сожалению Петра Алексеевича, и Ваня был в этой компании повторюшек. С другой стороны, чего еще ждать от мальчишки восьми лет, уж не над учебниками же ему сидеть день-деньской. Петр Алексеевич хоть учитель, а все понимал, сам мальчишкой был.
Детские веселые крики Петр Алексеевич заслышал за несколько дворов. Они спутывались между собой, невозможно было разобрать, где чей. Должно быть, среди них был и Ванин голос. Солнце сползало к вершинам сосен, опушивших горизонт, и поджигало их. Безобидный огонь, который радует и ничего не уничтожает. Петр Алексеевич по дороге остановился посмотреть. Закаты-рассветы – самое занимательное единообразие. Столько раз он их видел, а хочется еще поглазеть. По дороге ехал мотоциклист, Генка Рюмин из крайнего дома. Остановился, закурили. Упершись задами в мотоцикл, смотрели на закат и говорили о деревенском: жены ругаются, у одного сынишка маленький, у другого дочь на выданье. Трактор сломался, говорят, Гришка-тракторист детали пропил, пока зима была.
– В школу новую карту привезут и, может, даже скелет. Ну ненастоящий.
– Ох уж это образование, научит детей херне всякой. Ты не обижайся, я против тебя ничего не имею. Я человек прямой.
– Какой херне, Гена? Наука! Вот хочешь, чтобы твоя дочка врачом стала? Хочешь, говорю?
– Да я что, я не против, бабы вой поднимут из-за скелета. Они вон тайком в церковь бегают яйца на Паску святить. Им дай повод, они и бога, и черта – все приплетут.
– Ерунда, девчонки все быстрее схватывают – я-то знаю, детей учу каждый день. Раз – у них уже все готово, а пацаны только плюются друг в друга бумажками.
– Так то девчонки, а это бабы.
Они пожали друг другу руки и разошлись. Петр Алексеевич заторопился к Никитиным: Лида, наверное, заканчивала готовить ужин и сердилась, что мужчин нет дома. Наверняка Ваня вывозился в грязи, которая выглядывала из-под снега и норовила схватить за край штанины. Нельзя учителю и учительскому сыну ходить поросятами, говорила Лида.
У Никитиных собралась половина деревенских детей. Петр Алексеевич смотрел по головам, но сына не находил.
– Ваню кто видел? – приложил ладони рупором ко рту.
Кто-то на бегу крикнул, что Ваня пошел к пруду дразнить русалок, показал пальцем влево и снова смешался с толпой.
– Русалок не бывает, – заорали откуда-то справа.
– Именно. Это ненаучно, – поддержал Петр Алексеевич.
– А еще на пруду лед, русалка не всплывет!
Дети смеялись смекалке и наглости одного из своих. Наверное, это был тринадцатилетний Никитин.
Петр Алексеевич любил глупый и искренний детских смех. Он возникает от избытка жизни, потому что она бродит внутри. И от этого брожения детям так весело и щекотно быть на свете. Деревенское детство, мокрые ноги, грязная одежда, мамины оплеухи и окрики – все счастье. Двор дома Никитиных распирало, казалось, что забор, и без того косой, рухнет от шума и гама. «Вот только играл тут», – говорила Никитинова жена, пытаясь изловить младшего, чтобы умыть его. Ваня ушел уже двадцать минут назад, что он делает там один? Петр Алексеевич заторопился. Кто-то из детей крикнул ему: «До свиданья!» И он махнул рукой – свидимся.
