На ринг вылез бледный светлокожий боец, блестящий, словно намыленный. Он шаркал по грязи пятками, как будто новыми выходными штиблетами. И при его появлении все мальчишки заорали так, словно в них вгоняли гвозди. Слепой, жаждущий крови вопль. Боец стоял к нам спиной, но когда он снял рубашку – содрал, как засохший клей, – у меня перехватило горло. Потому что я знал эти мускулы, я не раз видел, как они натягиваются в обе стороны от позвоночника, напоминая крылья.
– Ой, – услышал я голос Джанни. – С ума сойти! Иди ты! – Он схватил меня за рубашку. – Алекс, это же твой брат там!
Но я уже проталкивался через толпу, а дети скандировали и топали ногами.
– Па-а-адре, па-дре, па-дре!
Мужчины в первых рядах подкидывали деньги в сложенные кучки, делая ставки. На ринг впрыгнул второй боец. Он был сгорбленный и с розовой кожей. «Русский», – заговорили на трибунах. И впервые за всю жизнь мой старший брат показался мне простым мальчишкой. Ребенком в песочнице. Он был на девять-десять дюймов выше русского, а руки походили на бетономешалки, но все остальное – такое тоненькое, как будто Бог вытянул его конечности из жевательной резинки.
Кто-то ударил гаечным ключом по идущей под потолком трубе. Симон вышел из угла первым. Я выкрикнул его имя, но оно потонуло в волнах шума. Я отчаянно проталкивался к краю ринга и вдруг – сам не знаю как – оказался где надо. Я смотрел во все глаза. Потому что хотел, отчаянно хотел это увидеть. Как Симон расправится с противником.
Родители всегда скрывали от нас подобные места. Если я дрался в школе, отец порол меня ремнем. «Но теперь, Сим, мы одни, – думал я, – покажи мне! Потому что я тоже такой. Поэтому сегодня давай, для меня! Сломай этому хмырю челюсть кулаком!»
Каждый шаг, пройденный Симоном по рингу, я проходил собственными ногами. Ритм его шагов, чутье, которое подсказывало ему, как долго танцевать и когда остановиться, – звучали и во мне. У русского были мускулистые руки, его кулаки, без сомнений, оставляли глубокие вмятины в боксерской груше, но сейчас эти руки двигались медленно. И когда они долетели до Симона, нас там уже не было. Мы прилетели прямыми справа, с таким треском, будто ломались кости. И враг отступил, пошатываясь. По лицу текла кровь, ребра почернели. И все же он вернулся, чтобы получить еще. И мы дали ему еще.
Дети ревели. Я кричал так громко, что треснула кожа в углу рта.
– Вперед, Сим! – выкрикивал я. – Бей его!
Но вместо этого получилось:
– Вперед, Сим! Убей его!
И вдруг внизу, на ринге, Симон остановился. Решительный, неподвижный, он всматривался в толпу.
Русский пробирался вдоль стены, выигрывая пространство.
На меня упала тень, такая густая, что Симон не увидел бы меня, даже если бы загорелся Рим.
Но он меня чувствовал. Я хотел убежать, но его взгляд приближался.
Русский ринулся в атаку. Все, что я мог сделать, – указать на него брату.
Симон успел развернуться – русский схватил только волосы у него на груди. Но почему-то Симон пошатнулся. Он смотрел на меня и потерял ритм. Даже мальчишки в верхних рядах заметили.
– Падре! – завопил из толпы мальчик.
Но Симон не сводил с меня глаз.
«Сим, я никогда больше сюда не приду! Клянусь тебе! Но сейчас, один разок, ради меня, закончи дело! Даже если в больнице потом придется собирать этого парня по кускам, покажи, что ты меня понял!»
И по выражению лица Симона, по огню в его глазах, я знал, что он понял меня. Он обернулся и поманил русского руками.
На секунду русский отвлекся, ища меня в толпе.
«Не его, – беззвучно проговорил Симон, жестом подзывая русского. – Меня».
Толпа снова ожила, люди кричали, как дикари. Русский шагнул вперед, нанес встречный удар и отступил.
Симон уклонился. Но и только.
Теперь русский пробил двойку – на Симона обрушились такие громкие удары, что дети враз умолкли.
– Ну давай же, – сказал он, раскрывая ладони.
Но на этот раз они не сжались в кулаки, остались открытыми.
И тогда русский нанес удар Симону по ребрам, так что тот едва удержался на ногах. Выпрямляясь, брат поморщился.
Русский, шагнув, пробил тройку. Его джеб едва задел Симону плечо, но затем он накатил кросс, наступая, как товарный поезд. Удар выбил Симона из стойки и заставил сложиться пополам.
У брата инстинктивно взлетели руки, защищая голову. Но он заставил их опуститься. И тогда русский, с кривой ухмылкой на лице, нанес довершающий хук слева: если этот пацан хочет, чтобы его отметелили, если у него так и будет голова болтаться, словно поплавок, тогда можно сразу в челюсть.
Ни до, ни после я не видел ни одного бойца, который бы так готовился к удару. Русский уронил правую руку, даже не потрудившись держать защиту, и нанес хук левой, обрушился на щеку Симона, как стержень пневматического пистолета, которым забивают скот. У брата чуть не отлетела голова, тело подскочило в воздух, и он замертво упал в грязь.
