Он хотел облить ее водой, чтобы она очнулась, но в комнате воды не оказалось. Де Мо прицепил на пояс меч, опасаясь, как бы Кристабель чего с собой не сделала, если вдруг придет в себя. Закрыв за собой дверь, барон пошел во внутренний дворик набрать воды. Он слышал, как слуги и воины графини кричали, пытались прийти ей на помощь, но его люди зорко следили за ними, наставив мечи. Не успел де Мо выйти во внутренний двор, как во входную дверь постучали. Все еще прижимая к уху лоскут платья, он пошел открывать сам, предположив, что это вернулись пятеро воинов, с которыми он и Кристабель расстались во время погони сарацин. Среди них было трое вооруженных слуг графини, а значит, надо срочно усыпить их бдительность и обезоружить.
Солнце стало клониться к горизонту, но жара все еще стояла страшная. Дозорные рыцари на стене напряженно вглядывались в даль – не появится ли пехота. Но ее не было. Арабы разбили лагерь напротив ворот крепости. Они готовили еду, о чем-то смеялись и вообще всем своим видом говорили, что здесь они хозяева положения.
Штернберг поднялся на самый верх башни. С открытой площадки он смотрел в сторону Дамиетты – туда, где сейчас его Кристабель. Прислонившись к зубцу стены, он погрузился в воспоминания прошедшей ночи. И в эти минуты казалось, что нет никакой опасности, что любимая его рядом, стоит только протянуть руку и коснуться ее.
– Чему улыбаешься, друг мой? – спросил поднявшийся на башню Кассель. – Тебя забавляют те сарацины внизу?
– Да нет, просто я вспомнил прекрасные мгновения…
– Проведенные ночью с мадам де Ла Мэр?
– Ничего-то от тебя не скроешь, Кассель! – усмехнулся граф. – Да, мы с Кристабель любим друг друга и, как только все это закончится, обвенчаемся в Дамиетте.
– Как все у вас быстро произошло! Ведь ты знаешь ее всего несколько дней, кажется?
– Не считая сегодняшнего – тря дня.
– Но, на мой взгляд, сейчас не время для таких воспоминаний, Штернберг. Я не узнаю тебя, дружище! Оглянись вокруг – мы по уши в дерьме, а ты про любовь заладил! В общем-то, мы здесь именно из-за твоей любви.
– Ты обвиняешь меня, Кассель? – Лицо графа стало серьезным и печальным.
– Если честно, то да, Штернберг. Однако в моей жизни не осталось никого, кроме друзей, и я с радостью отдам за них жизнь! За тебя и твою Кристабель. Чтоб вы оба были счастливы! Счастливы за меня, Лихтендорфа, твоего брата! Жаль только, что другие могут погибнуть, так и не узнав, во имя кого и во имя чего.
– Нет, Кассель, мы не погибнем! Пробьемся! Я уверен – помощь близка. А если все же нам суждено сложить здесь свои головы, то мы погибнем во имя Христа, защищая свою веру! Неужели ты забыл это?
– Забыл? Нет. Просто все в этой крепости перепуталось – твои сердечные дела и идея похода.
– Эта крепость – испытание для каждого из нас! Для тебя, меня, для всех рыцарей, что остались здесь! Эта крепость – наше испытание сердца, наш рубеж, наш Крестовый поход! Не тот общий поход, где тысячи тысяч жизней сталкиваются в волнах истории! Нет! Это наш Крестовый поход. Здесь, находясь в меньшинстве, в ловушке, мы должны доказать всем, друг другу и прежде всего самому себе, что каждый из нас достоин Иерусалима, каждый из нас достоин быть воспетым в балладах, каждый из нас достоин слез любимых. Поэтому мы назовем эту крепость крепостью Святого Георгия!
– Ты всегда умел красиво говорить, Штернберг. – Кассель хлопнул графа по плечу. – Теперь сойди вниз и скажи это каждому рыцарю.
– Ты прав, Кассель! Так и поступим.
Штернберг спустился вниз и хотел созвать всех во двор, но тут к нему подбежал один из его рыцарей с расширенными от ужаса глазами.
– Что случилось, Бертольд?
– Господин граф, вы спустились с башни, разве вы не видели?
– Что не видел? Да говори ты толком!
– Сарацины! Они прибывают!
– Что?! – Штернберг рванулся с места и в мгновение ока вбежал по лестнице на стену к двум другим дозорным.
С востока надвигались отряды конных сарацин. В том, что это были именно они, сомнений не возникало, ибо христиане не могли появиться со стороны, контролируемой султаном. Видимо, они появились только что, поэтому граф с башни их не видел. Вскоре можно было почти с точностью сказать, что их не менее двух сотен. Арабы, раскинувшиеся лагерем перед крепостью, возрадовались и возблагодарили Аллаха, посмеиваясь над осажденными.
С тяжелым сердцем сошел Штернберг со стены. Новоприбывшие сарацины, вопреки слабым надеждам графа, не промчались мимо, а остановились перед крепостью. Видимо, это был один отряд, разделенный надвое по каким-то своим причинам, а возможно, и те разбойники, которых граф убил накануне, тоже были из этого отряда.
Штернберг понимал, что ему надо что-то сказать рыцарям, как-то подбодрить их, но слов не находил. У пересохшего колодца собрались все двадцать человек, исключая двух, стоящих в дозоре на стенах. Лица рыцарей были мрачны. Они ждали слов Штернберга, хотя для большинства они были уже не важны. Все и так было понятно.
