Когда Штернберг и Эйснер сошли вниз, рыцари уже знали, что ворота подожжены. Кто чистил оружие и кольчугу, кто точил о камень меч, кто молился, кто, махнув на все рукой, резался в кости. Граф подошел к оруженосцу барона де Мо, опершемуся спиной на пустой колодец.
– Как звать тебя? Я совсем забыл, – сказал Штернберг.
– Ариберт, сеньор! К вашим услугам.
Граф замялся. Он хотел спросить у оруженосца о Кристабель, но не знал что. Этот человек и сам находился в полном неведении, поэтому вряд ли он мог что-то сказать определенное, но все равно хотелось спросить, ведь Ариберт был единственным связующим звеном сейчас между Штернбергом и госпожой де Ла Мэр. И тем не менее граф не нашелся, что спросить. Чтобы как-то завершить неловкое молчание, он похлопал оруженосца по плечу и сказал:
– Будь завтра храбр!
– Буду следовать вашему примеру, сеньор! – ответил Черная Борода.
Граф печально кивнул и пошел к своим рыцарям.
С первых минут, как только крестоносцы оказались в крепости, Ариберт думал, как бы выполнить приказ барона де Мо и убить графа фон Штернберга. Сначала он хотел разбить его сердце, сказав наедине, что Кристабель де Ла Мэр, как только вернется в Дамиетту, станет женой барона, ибо никакая она ему не сестра. Девушка она ветреная, увлекающаяся мужчинами, а барон де Мо в своей огромной любви к ней всегда прощал ей неверность и теперь готов все простить, тем более на пороге свадьбы. Поверил бы Штернберг или нет, но это посеяло бы в его душе смятение, ревность. Он был бы уничтожен морально, но захотел бы отомстить, поэтому, как только показались бы копейщики, графа следовало убить, но так, чтобы не попасться самому на этом мокром деле. Однако шли часы, а копейщиков все не было. Рыцари, и в первую очередь сам граф, ломали голову, почему не идет подмога. Но только Ариберту Черной Бороде наконец все стало ясно. Ради чего де Мо стал бы присылать подмогу? Ради того, чтобы спасти его, Ариберта, верного оруженосца, собутыльника, поверенного всех темных дел барона, и при этом, если бы убийство графа не удалось, нажить смертельного врага? Нет, не таков барон Франсуа де Мо. И Черная Борода это, как никто другой, прекрасно знал. Тогда, оставаясь в крепости, он не подумал об этом и обещал выполнить приказ. Какая роковая ошибка! Сеньор заведомо обрек своего слугу на смерть, в то же время рассчитывая на его преданность.
А как не хотелось Ариберту умирать! Отправляясь в Крестовый поход, он понимал, его господин не будет лезть на рожон, а возможно, вообще избегнет битв, поэтому то, что он выживет, казалось самим собой разумеющимся. И вот теперь – верная смерть! Негодяй и похотливый пьяница Черная Борода в душе проклинал себя за свою глупость, проклинал барона за его предательство. Но внешне он старался оставаться спокойным.
«Нет, подлый барон, – думал оруженосец, – больше ты мне не господин, а я тебе не слуга! Я не стану выполнять твой приказ! Пусть я умру, но ты, я уверен, недолго меня переживешь. Подохнешь, как собака! И ничего у тебя не получится с мадам де Ла Мэр! Она девка сильная, тебе не по зубам. Ты всегда был только мелким пакостником, трусом, а не истинным злодеем, каким хотел казаться. Ты всегда рассчитывал не на себя, а на помощь других, и именно поэтому ты слаб и ничтожен! Пусть я плохой, конченый человек и некогда мне исправляться, но я умру как воин. Граф фон Штернберг – вот рыцарь, которому стоит служить, он один достоин Кристабель, а ты нет. Будь же ты проклят, Франсуа де Мо!»
Был поздний вечер. Ворота горели, освещая внутренний двор зловещим пламенем. Штернберг сказал всем идти спать, ибо завтра надо иметь свежие силы. Пятеро дозорных дежурили на стенах по три часа, потом их сменяли следующие пять, и так до утра.
Арнольд фон Кассель, как и все рыцари, лег спать в общем зале, положив под голову седельную сумку. Во рту оставался вкус только что съеденного вяленого мяса, и барон был доволен и спокоен. Не то чтобы он не знал, что завтра, скорее всего, его последний день, не то чтобы не думал об этом. Просто все чувства Касселя притупились со смертью семьи. Больше уже ничто его не трогало, не волновало. Он просто жил, повинуясь самому древнему из всех инстинктов – инстинкту жить. Его радовало самое простое – еда, выпивка, хороший сон. Если это было – значит, все остальное не важно. Вот и теперь, поев, барон почувствовал приятную теплоту внутри и обволакивающую мысли дремоту. Ну и что, что завтра может быть конец? Сейчас-то главное – поспать. Барон улыбнулся, засыпая и оглашая темный зал богатырским храпом. Ему снилось его детство.
