– Сарацины догоняют! – провозгласил Кассель. – Нам не уйти!
– Друзья, уходите! – Голос Лихтендорфа перешел на свист и хрип. – У меня дырка в груди и боку – мне все равно не спастись, а я их задержу.
– Нет, Карл, мы умрем вместе!
– Генрих, не глупи, нет смысла умирать всем, этого и хотел проклятый Пелагий. Мне уже тяжело говорить. Спаси Касселя, он еще может выжить. Помни о моем сыне, друг мой. Помни и обо мне и расскажи! Прощай!
Штернберг не успел ничего ответить, как Лихтендорф, круто осадив коня, развернулся и поскакал назад. Штернберг хотел было последовать за ним, но тут Кассель чуть не вывалился из седла, теряя сознание. Граф поддержал барона, и они продолжали мчаться, еще долго слыша за собой погоню, которая потом отстала.
Звездная ночь расплывалась в глазах Штернберга яркими желто-белыми кругами, словно снежный вихрь. Это блестели на глазах графа слезы. Его самый дорогой и самый близкий друг остался далеко позади – мертвый, одинокий. На равнине между двумя лагерями стало тихо. Крестоносцы отступили от Дамиетты в свои палатки, вернулись на свои позиции и сарацины. Штернберг увидел невдалеке какой-то отряд и с твердым намерением умереть двинулся к нему, сжимая меч одной рукой, а другой ведя в поводу лошадь Касселя. Барон тихо постанывал и все силился подняться. Штернберг не удивился, признав в отряде своих людей и людей Лихтендорфа, отступивших ввиду опасности приближения противника, но не возвратившихся в лагерь. Они продолжали ждать своих сеньоров до конца, чего нельзя сказать о рыцарях короля – они уже давно грелись у костров, объявив трех смельчаков погибшими.
Вернувшись в лагерь, Штернберг не спал всю ночь, думая о Лихтендорфе. Потери друга и брата были самыми тяжелыми за всю его жизнь. Он с мрачной решимостью ждал, кто будет следующим. Утром граф, взяв с собой Касселя, чью спину немного подлатал Эйснер, двинулся к Пелагию, с намерением бросить в его наглое, совсем не аскетическое лицо обвинение в смерти Лихтендорфа и провала всего дела. Но до шикарных шатров, раскинутых в центре лагеря кардиналом и его епископами, они не добрались. Толпа крестоносцев увлекла их к защитному валу и частоколу, куда все шли увидеть нечто необычное. Протолкавшись вперед, Штернберг с ужасом увидел своего друга. Неподалеку от укреплений крестоносцев, привязанный к седлу своего коня сидел Лихтендорф, раздетый догола, весь облитый кровью, истыканный стрелами (вероятно, уже после смерти, чтобы придать больше эффекта) и с табличкой на груди, на которой багровела надпись на франкском языке: «Я хотел убить султана». Надпись, конечно, сделали кровью Лихтендорфа. Однако самым ужасным в облике мертвого графа была его голова, отрубленная и сунутая ему в правую подмышку. Конь графа понуро стоял, отворачиваясь от крестоносцев, словно стыдился того, что он сам жив, когда хозяина так зверски убили. Почти никто из столпившихся у частокола христиан не узнал в изуродованном трупе красивого, холеного графа Карла фон Лихтендорфа, входившего в свиту герцога Австрийского. Рыцари и простые воины качали головами в знак сочувствия и скрежетали зубами на сарацин. Штернберг, издав глухой стон, рванулся к ближайшим воротам, расталкивая всех на своем пути. Оказавшись за пределами лагеря, он подбежал к коню и кинжалом перерезал веревки, удерживающие страшного седока в вертикальном положении. Кассель, неотступно следовавший за графом, принял из его рук голову Лихтендорфа, а сам Штернберг взял на руки тело и понес в лагерь.
Крестоносцы расступались перед ними, опуская головы в знак уважения к павшему собрату по оружию. Штернберга душила боль потери и ярость на Пелагия. Он хотел закричать, что в смерти его друга виноват папский легат, предавший его. Но тогда Лихтендорфу было бы мало чести, ведь преданный всегда уступает погибшему из-за собственной отваги. И потому Штернберг громко провозгласил:
– Соратники, братья во Христе, на моих руках тело самого отважного воина Господа! Это граф Карл фон Лихтендорф, осмелившийся в одиночку пробраться в ставку султана и попытавшийся убить его. Увы, это ему не удалось. Но храбрость графа столь велика, что найдется ли тот, кто захочет повторить его подвиг? Лихтендорф был истинным крестоносцем, прошедшим все два года этой войны, уложив в эти пески много проклятых сарацин! Это он первым взошел на башню Косбари и в любом сражении был в первых рядах! Помните, друзья мои, этого рыцаря! Теперь душа Карла фон Лихтендорфа у престола Господа, да пребудет она в вечном блаженстве!
