— Нет, товарищ Сталин, вы не умерли и не сошли с ума, а по-прежнему живы, — сказала Лилия, продолжая массировать виски пациента. — Дядюшка впустил нас сюда буквально в последнюю секунду, но мы сделали все, чтобы её не потерять. И вот вы по-прежнему среди живых, а ваши враги скоро станут мертвыми. Товарищ Серегин об этом позаботится.
Сталин высвободился из рук мелкой божественности и сел на кушетке, оглядываясь по сторонам. Видимо, как и всех, ко испытал экспресс-методы Лилии, его сейчас настиг приступ эйфории и безудержного оптимизма. Истинным Взглядом было видно, что ему хотелось вскочить и пуститься вприсядку. Обычно такие вещи плохо кончаются, но Отцу Народов удалось удержаться от неуместных эксцессов в поведении.
— Хотел бы знать, девочка, кто ты такая и как тут оказалась? — строго спросил он. — И вообще что вы все делаете в моем кабинете?
— О! — подняла очи мелкая божественность, всплеснув руками, — опять за рыбу гроши. Я Лилия, дочь Афродиты и неизвестного бога, духа или демона, мать сама не помнит, с кем она спала. Мне больше тысячи лет, и моя божественная специальность — это подростковые любови, но мне скучно оттягивать глупых Ромео от ещё более глупых Джульетт, поэтому моё хобби и вторая профессия — это медицина. И пусть я изучала её только факультативно, при наличии божественного происхождения, таланта и тысячелетнего стажа это не имеет никакого значения. За то, что я лечу разную бедноту хорошо и бесплатно, а также побуждаю ответственных монархов заводить у себя в государстве бесплатные детские больницы и финансировать их по первому разряду, дядюшка (вы зовете его Богом-Отцом) присвоил мне почетное звание Святой Лилии-целительницы. Вот. — И Лилия зажгла у себя над головой маленький нимбик.
Отец Народов посмотрел на маленькую лекарку и с легким ехидством произнёс:
— Девочка, если ты богиня, то покажи какое-нибудь чудо…
— Чудо я уже показала, — парировала Лилия, — вы сейчас живы, а не остываете на этой кушетке. Все остальные чудеса вам покажет мой приемный папочка. Он настоль крут, что голыми руками завалил сожителя моей маменьки некоего Ареса, а потом выкинул во тьму внешнюю детеныша Сатаны по имени херр Тойфель. Но главный свой подвиг он совершил в мире сорок первого года, когда, явившись туда с подчинённой ему армией всего за десять дней июля, которые потрясли мир, сумел переломать ноги блицкригу, заморозив фронт по старой границе, и только в Белоруссии немцы сумели продвинуться до рубежа Днепра. На этом я умолкаю, спрашивайте лучше у своих братьев-близнецов из сорок первого, восемнадцатого, пятнадцатого и пятого годов. Все они знают товарища Серегина как яростного русского патриота и настоящего большевика, который приближает светлое будущее не словами, а яростными ударами своих армий.
Щелкнув пальцами, я повесил в сталинском кабинете заклинание Истинного Света, от которого тусклые электрические лампочки разом поблекли, а Отец Народов, непривычный к таким спецэффектам, непроизвольно зажмурился. Ни ложь, ни недомолвки, ни умолчание теперь здесь были невозможны, и, более того, это понимание впитывалось в пациента как вода в сухой песок. И одновременно, пока не прошло ошеломление, я инициировал советского вождя Истинным Взглядом. Лишним не будет. Пусть видит, что здесь мы говорим ему правду, правду и только правду.
— Да, товарищ Лилия права, — сказал Сталин из сорок первого года, — товарищ Серегин действительно истинный большевик, борец за дело Ленина и Сталина, недрогнувшей рукой прижигавший гидру троцкизма, едва только она попадалась у него на пути, а также нетерпимый ко всякому буржуазному национализму, формализму и марксистскому начетничеству. А ещё товарищ Серегин ненавидит иностранных завоевателей, топчущих русскую землю. На таких он ополчается со всей пролетарской яростью и бьет их до полного уничтожения или вразумления и капитуляции. Но хуже внешних иногда бывают внутренние враги.
На этом моменте Сталин из пятьдесят третьего года внимательно посмотрел на своего Альтер Эго, и, видимо, уловив в нём семейные черты, одобрительно хмыкнул. Чисто подсознательно, даже после того, как мы вытащили его с того света, местный Отец Народов воспринимал все происходящее как накую грандиозную мистификацию. Проникли к нему на дачу какие-то странные люди и морочат занятому человеку голову…
И тут в разговор вступил молчавший до того товарищ Ленин, и, надо сказать, весьма вовремя.
— Вы, батенька Иосиф свет Виссарионович, — со своей фирменной ехидной интонацией произнёс он, — всегда были скептиком и маловером. Вам тут чуть ли не палкой по голове бьют, а вы все спрашиваете, где это звонят. Там счет идет на минуты: группа товарищей хоронит вас, ещё живого, торжественными речами, чтобы усесться своими толстыми коллективными задами на ваше опустевшее место, а вы тут разговоры разговариваете, когда надо вскакивать и бежать трясти этих деятелей будто грушу!
— Какая такая группа товарищей? — с подозрением спросил советский вождь.
