Жизнь моя до самого недавнего времени ничем не отличалась от жизни других таких же неудачниц: жизнь в новгородской глубинке, откуда, как со дна колодца, не видно белого света, пьющие родители, детдом, школа-восьмилетка, ПТУ, где меня с грехом пополам выучили на маляра-штукатура, распределение на стройку… в Ленинград, жизнь в общежитии. Несмотря на все жизненные невзгоды, я выросла статной и красивой, а моя пшеничная косой до пояса вызывала неизменное восхищение, как и яркие синие глаза. Уже в Ленинграде ко мне подходили эти… сутенеры, предлагали спать с иностранцами. Мол, за один вечер можно заиметь столько же, сколько я на своей стройке зарабатываю за месяц. Но я отказалась. Я считала себя приличной девушкой и хотела выйти замуж, как все. Кроме того, по нашей общаге ходили разговоры, что тех дур, что соглашаются на «легкие деньги», сначала несколько дней насилуют сутенеры, и только потом, когда они станут послушными, их подкладывают под разных пьяных фиников (финнов). А если будешь сопротивляться, то могут и порезать. Брр, ужас какой! Такого мне и близко было не надо…
А залетела я по-глупому. Вскружил голову мальчик-красавчик — дарил цветы, говорил ласковые слова, читал стихи (как оказалось, не свои), а когда добился своего, вдруг резко охладел. Ох и страдала же я… Ну а потом выяснилось, что нарвалась я на «вскрывателя». Есть в больших городах такая порода двуногих кобелей: они знакомятся с молоденькими провинциальными дурочками-девственницами, а потом ломают им девственность из спортивного интереса, соревнуясь между собой в количестве «вскрытых». И жаловаться было бесполезно — ведь я уже не малолетка, сама пришла к нему на квартиру, никто меня не тащил. К тому же семейка у Васьки-кобеля была не простая: папа с мамой — большие начальники, а дедушка — старый большевик, ещё Ленина помнит. Ну их, связываться с такими сволочами — себе дороже…
И не та у меня была главная беда, что я перестала быть девушкой, а та, что через пару месяцев после того случая я заболела. Мне было плохо, меня постоянно мутило, и я не понимала, что со мной. Прямо с работы меня отправили в больницу, и там установили, что я беременна. Вот это был шок и позор… Меня даже проработали на комсомольском собрании. Ну, не всерьез, а так, просто чтобы отчитаться, что по комсомольской линии меры ко мне за аморальное поведение приняты.
Ну а потом у меня начал расти живот… Работать становилось все труднее, но я тянула с уходом в декрет, сама не знаю почему. По закону уволить меня никак не могли: восемь недель оплачиваемого декретного отпуска до родов и столько же после — это, как говорится, выньте да положьте. Но потом начинались проблемы, потому что выйти на стройку, имея на руках двухмесячного спиногрыза, было невозможно. И дополнительный отпуск «до года» тоже не спасал положение: из общаги меня, положим, не попрут, но и платить тоже ничего не будут, поскольку этот дополнительный отпуск неоплачиваемый. Единственный выход — оставить ребёнка в роддоме, отказавшись от него после родов, и выходить на работу сразу после завершения декретного отпуска… Но до такой степени отчаяния я ещё не дошла.
И тут как-то вечером к нам в общежитие пришёл молодой человек «в штатском». Он щелкнул перед вахтершей красными корочками, и старая церберша чуть было не упала в обморок. Менты в нашу общагу приходили, было дело, и не раз, а вот представитель КГБ наше обиталище посетил впервые… Лейтенант Володя прошел в комендантскую и о чем-то пошушукался с Раисой Гавриловной, и сразу после этого на встречу с ним в ленинскую комнату по очереди стали вызывать некоторых девушек — в основном разных бедолаг, которым грозило увольнение и, соответственно, утрата временной прописки по лимиту. Мало у кого прегрешения тянули на увольнение по статье, но в случае конфликта с начальством оно, это самое начальство, может множеством способов вынудить строптивицу написать заявление по собственному желанию. Не все у нас тут сиротки, у которых ни кола, ни двора, есть просто девушки из деревень, для которых утрата временной прописки не станет жизненной катастрофой.
Одни девушки выходили из ленинской комнаты повеселевшие, другие задумчивые, третьи старались делать вид, что ничего особенного не произошло. Некоторые наши девки пытались подслушать, о чём говорят там внутри, ведь любопытство же разбирает, но, приложив ухо к замочной скважине, не слышали ровным счетом ничего…
И меня тоже, среди прочих неудачниц, пригласили на встречу с Володей. Бросив на меня проницательный взгляд, он жестом предложил мне садиться (ишь ты, какой вежливый), показал раскрытые «корочки», чтобы я смогла прочесть имя, фамилию и звание, потом потер пальцами металлический кружок вроде пятикопеечной монеты, приклеенный у него на виске, и тихим голосом сказал:
— Ну что, Варвара Николаевна, рассказывайте, как вы дошли до жизни такой…
— Что, и об этом тоже? — спросила я, указывая на свой живот.
— Об этом позже, — ответил мой собеседник, — сначала автобиографию.
